Он пристально посмотрел на деда.

После этого дед старательно избегал даже коротких разговоров с постояльцем.

Но однажды, несмотря на все уловки, Карабед все же навязал ему беседу.

Вернее, Карабед, как всегда, задавал вопросы и сам отвечал на них.

— Ты говоришь, рука сгибается к себе. Зачем это вдруг так расщедрилась Англия? — Он всмотрелся в деда. — Хитрый ты человек, уста, хитрый. Лица твоего я за дымом не вижу, но меня не проведешь, оно смеется сейчас — дескать, заливай, Карабед, знаем этих благодетелей: они тебе кизил, а ты им быстрокрылого скакуна. Иначе дружба врозь.

Карабед мутными глазами огляделся по сторонам и заторопился:

— Ну, конечно, ты немного прав: не подмажешь — не поедешь. Кое-что, может, и придется отвалить, то есть уступить…

Карабед опять начал заикаться, что-то мучительно стараясь припомнить, но, так и не вспомнив ничего, сказал:

— Придется… Небольшая уступочка — и все в порядке. И овцы целы, и волки сыты. Вот она, политика, уста!

Дед насмешливо ответил, морща лоб:

— Нашел с кем толковать об умных делах! Темнота, милый человек, откуда мне знать такие слова?

*

Как-то встретившись с Васаком лицом к лицу у нашей гончарной, я сказал как можно независимее:

— Ксак, одолжи мне свое зеркальце. На один день.

— Ого, — обрадовался моему предложению Васак. — И ты решил девчачьим делом заняться? Хвалю.

Только через минуту, согнав с лица широкую улыбку, насторожился:

— А зачем тебе оно вдруг понадобилось? Уж не собираешься ли пустить зайчика на Асмик?

Я покраснел, но трижды перекрестился, поклявшись, что не собираюсь.

— Далась она мне! — заверял я как мог.

Васак испытующе рассматривал меня с ног до головы. Хотя эти осмотры ничего не могли ему сказать, он заключил: