Аво, преисполненный необычайной нежности к нему, сказал:

— Да где ты такой взялся?

— Доброта — не безраздельная собственность одной бедноты, — сказал он, высыпав нам в ладони остатки золотых янтарных зерен.

*

Снаряд с лающим воем падает неподалеку от скалы; под навесом мы прячемся. Ружейный гул, все время гремевший вдали, нарастает, приближается. При каждом выстреле мы прижимаемся плотнее к каменной стене грота. Дым ест глаза.

— Идут, проклятые!

— Не шибко идут. По три дня топчутся на одном месте. Видно, Шаэн спуску им не дает.

— Один на один воюет с целым государством!

— Говорят, Нури-паша за голову его назначил большой куш.

— Видно, орех не по зубам, раз он так щедр.

— Да, уж таков наш Шаэн — зубы обломает стамбульский паша!

— И что радует меня, уста: в такой тяжелый час узунларцы опять с нами. Посчитай, сколько азербайджанцев в отряде Шаэна!

— Что говорить — верные друзья!

— Братья.

— Были просто братья. Теперь — кровные братья!

Дымят костры. В воздухе мечутся потревоженные разрывами снарядов птицы. Сладко пахнет вареной спаржей.

У этих костров мы свои люди. Запросто, как у своего очага, мы садимся к чужому огню.

А вот и наш костер. В просторном каменном гроте мать хлопочет у кастрюльки, из которой валит пар.

Дед ест, уписывая за обе щеки, словно перед ним не опротивевшая зелень, а кюфта-бозбаш! [72]

Ружейные выстрелы теперь раздаются совсем близко.