— Соседка, знаешь, что эти ироды натворили в Караклисе?

Мать слушала известия о зверствах турок так, словно все это происходило на ее глазах.

Но однажды дед застал Мариам-баджи в палатке.

— Соседушка, одолжи мне горсточку соли, — переменила она разговор.

Дед недобро оглядел ее с головы до ног:

— Мы с тобой больше не соседи, Мариам. Одолжи соли у своих соседей.

Однажды ночью мы проснулись от сильного ружейного гула.

— Под Чартазом… [73]

Весь следующий день и еще три дня и три ночи, не смолкая, лаяли снаряды, гремело эхо от ружейных залпов.

На четвертый день неожиданно все кругом снова затихло.

Дед сидел у костра рядом с Апетом, курил, курил… Апет тоже тянул чубук. Клубы дыма обволакивали стариков.

— Что спрятался за дым, уста Оан? Солнце для нас взошло. Шаэн, обернуться мне вокруг его головы, всем турецким супостатам всыпал. Такую задали им взбучку, что еле унесли ноги!

Около нашей палатки стояла Мариам-баджи, лицо ее сияло.

— Что у порога стоишь, Мариам-баджи? — захлопотал дед возле вестницы. — Заходи, заходи! Не чужие мы с тобой.

Над стойбищем взлетали папахи.

Через минуту мы уже были готовы в путь. Домой!

Пришел конец этой долгой, тягостной, полной бедствий осени. Первый зазимок, выпавший за ночь, белым ковром устлал дорогу.

Мы шли по местам, через которые не так давно стремительно бежали, чтобы скрыться в горах. То и дело попадались трупы врагов. Эти никогда не будут стрелять в нас. Их навсегда отучили от убийства люди Шаэна и Гатыр-Мамеда.

Возле обочины дороги валялся кривой нож, похожий на секиру. Дед поднял, понюхал его и отбросил в сторону. Кривой нож, выбитый из руки врага, хранил запах крови.

По каким дорогам пришел к нам турок? Кто послал за тобой красное яблоко, черный ворон?