Тогда прости нас, лютик, может, и не взглянем на тебя. Ведь, говоря по совести, какой ты цветок, лютик? И ростом не вышел и красоты в тебе никакой! Одним словом — дичок.

То ли дело мак! Он высоко на длинном, статном стебельке поднимает свою чашечку, и она пунцово светится на солнце, словно ковш, наполненный красным вином. Или взять хотя бы одуванчик. Любуйся, вот он, желтый, царственный венец. Придет час, он сделается еще наряднее. А вот рядом — невзрачный на вид цветок, а зацветет — атласные звезды его будут выделяться светлыми пятнами даже ночью. Хорошее соседство! А ведь при хороших соседях и плешивую дочь легко выдать замуж.

Штанины мокры по самое колено. Мы идем, куда несут нас онемевшие ноги. В поле ни звука. В небе ни облачка. Солнце печет.

Но где же журавли?

Надо ли говорить, почему мы так жадно ждем их?

Ведь найди хоть одно журавлиное перышко — и ты будешь избавлен от всякого несчастья. Кто не знает чудодейственной силы такого пера?

Милый, гордый армянский народ! Какими приметами ты только не тешил себя! Много мака в горах — к счастью, ласточка совьет гнездо под крышей — к счастью, кукушка закукует — к счастью! А счастья так и нет.

Мы долго бродили с Васаком в тот день в ожидании журавлей. Мы обошли Качал-хут и Джарккар, не взглянув даже на светящиеся, сверкающие серебром змеиные выползни, прошли мимо гнезд с перепелиными яйцами, не тронув их, мимо урочища, носившего имя охотника Салаха, как-то убившего барса, небывалого зверя в наших краях.

Мы хотели уже повернуть обратно, как вдруг серебряный звон огласил воздух.

Васак остановился, схватил меня за руку:

— Слышишь?

— Какое там слышу, — крикнул я, задыхаясь от счастья, — я вижу их, Ксак! Смотри, как летят!

Васак запрокинул кверху лицо, на котором еще не расплылись зерна веснушек.

Так и запомнился он мне навсегда, мой старый, юный, верный товарищ, мой названный брат.

Мы долго смотрели в лазурную высь, где плавно, словно не двигая крыльями, летели журавли, как семандар [75], зажженные солнцем.

— Крунг! [76] Урони мне перышко, крунг!

Но журавли пролетели, не уронив ни одного пера. На что еще надеяться? Какой семандар принесет на своем крыле наше счастье?

II

Не успели пролететь над Нгером журавли, предвестники счастья, как к нам примчалась недобрая весть: сгорела Шуша, красавица Шуша. Ее подожгли мусаватисты…

У нас появились гахтаканы — беженцы — из Шуши. Среди них дети, у которых отцы и матери погибли во время погрома. Нгерцы брали их к себе в дома. Одного мальчика, лет тринадцати, Сержика, усыновил свистульных дел мастер Савад, отец Сурена, у которого, как вы знаете, кроме Сурена, детей полон дом. Но какое это имеет значение, если мальчик остался без крова, без родных?.. Встреть его мой дед, он поступил бы точно так же, как дядя Савад.