Апет скрывается за поворотом улицы.

— Не я буду, если он не вернется с мальчиком! [78]

Апет не обманул наших надежд. Через три дня он вернулся с мешками, полными чистой пшеницы.

Аминь твоей прозорливости, дед! Прости меня, дурака, за малодушие. Я теперь вижу, что с тобой не пропадешь.

— А ну, Аво, как пахнет белый тонирный лаваш? Что ты скажешь теперь, неблагодарная душа?

III

Пока дед, на плечи которого легли хлопоты по братству, ломает голову, куда поставить станок Хосрова, который тоже перешел к нам, давайте выйдем из затхлой пещеры, пройдемся по белому свету и послушаем, как поют птицы.

Не надо ходить на Матага-хут или на Джарккар. Сделаем только каких-нибудь сто шагов в сторону от ремесленных мастерских. Взберемся вон на ту скалу, где по утрам на одной ноге стоит аист, расточая свой стеклянный треск.

«Пепа-жист, пепа-жист», — раздалось над ухом.

Какая-то нарядная пичужка, прыгая с ветки на ветку, вертелась перед глазами.

«Тюлю-ли, тюлю-ли», — затюлюлюкала другая пташка, не менее настойчиво требуя внимания.

Прямо над головой, распустив пышный коричневый хвост, красуется на ветке трясогузка. Балансируя хвостом, она поворачивается ко мне то одной, то другой стороной.

Мне смешно и весело от этого птичьего кокетства. Хорошо им, этим удодам, трясогузкам, дятлам, одетым так красиво, вертеться на глазах, показывая свои наряды! Но что делать бедному чижу, если природа не так щедра к нему? Даже на соловья жалко смотреть — так он невзрачен на вид.

Певчих птиц не увидишь никогда — не любят они мозолить глаза, но как ликующе-торжественно льется их песня! А как переливается красками земля, усеянная пятнами цветов!

Взбираясь вверх по склону, я не замечаю, как рву лепестки ромашки, приговаривая: «Любит, не любит».

— Не думай, что я о тебе гадаю, Асмик-хатун [79], — говорю я, как будто она стоит рядом. — Нужна ты мне! Гуляй себе со своим Цолаком. А я вовсе не о тебе гадаю, противная девчонка.

«Тюи-ли-ли!» — резко оборвал меня зяблик на ветке зацветшей дикой яблони. Который раз я встречаю его здесь, на этой ветке, одиноко выводящего свою нехитрую песню!

— Что ты тоскуешь, зяблик? Тебя тоже подружка не любит?

Я карабкаюсь выше. Растительность исчезает. Птицы тоже. Начинается крутой подъем, всюду острые выступы голых скал, расщелины, битый щебень.

Весь исцарапанный, я передвигаюсь от камня к камню, от куста к кусту. Большие препятствия преодолеваю на четвереньках. Но когда, перемахнув последнюю расщелину, я ухватился руками за выступ заветной скалы и торжествующе (не всякий отважится забраться на такую высоту!), задрав голову, взглянул наверх, то чуть не выпустил из рук выступ, за который держался. На моем гладком камне, куда могли забираться только я да аист, преспокойно сидел Васак и гадал на цветке.