Дед холодно посмотрел на гахтакана Акопа, дери-чурупа, нахмурился.

Так или иначе, скорбные фигуры священнослужителей не предвещали ничего доброго. Но все же дед спросил:

— Батюшка, что стряслось с этим домом? Как больной?

— Смотря что вы ему желаете, — за батюшку откликнулся Акоп, не моргнув глазом. Он даже улыбнулся.

Дед поперхнулся от такой откровенности.

— Машалла! — только сказал он и прошел в дом.

Баграт приподнялся на локте.

— Прости меня, уста Оан! Не послушал я тебя, эту проклятую муку взял…

Было уже поздно, когда дед вышел от Баграта.

На крыльце, на том же месте, стояли священник с Акопом. При виде деда они задвигались, зачадили ладаном.

— Ну как, уста Оан? — теперь спросили у него священнослужители.

— Это смотря чего желаете, — ответил дед, в свою очередь улыбнувшись.

На другой день по дороге в гончарную мы с дедом завернули проведать больного.

— Вот она, милый человек, их помощь! — сказал дед, пристроившись у края постели Баграта. — За гнилую муку отдавай им голоса и коней.

— Коней? Каких коней, уста? — переспросил Баграт.

Он лежал на тахте, задрав кверху заросшее щетиной желтое лицо.

— Э, Баграт! Сильным разумом ты никогда не отличался, а эта мука совсем помутила твою голову, — сказал дед. — Думаешь, коня дашнаки взяли, чтобы любоваться на него? Каждый мальчишка в Нгере знает, для какой надобности такой присмотр за ним. Они американам готовят подарок. Гаскеля какого-то ублажить хотят.

— Моего коня — да какому-то американу? — приподнялся на руках Баграт.

— Лежи, лежи! Может, еще все обойдется, — утешил его дед.

— Э, уста, — вздохнул больной, — если бы ты знал, как я его растил! От себя, от детей отрывал кусок. А сколько лет копил я, чтобы купить жеребенка! Благородной крови он.