Они помолчали. Дядя Мухан задумчиво теребил в одеревеневшей руке длинные четки. Дед хмуро поглядывал на непослушные пальцы. Он тоже о чем-то глубоко задумался.

— Огонь пожирает дрова, но и сам потом гаснет, — снова послышалось из-под одеял.

— Если жмет трех, какой толк, что мир широк?

Снова замолкли.

— Пора домой, — сказал наконец кум, вставая.

Он вдруг наклонился и обнял деда:

— Ну, прощай, уста Оан! На войне всякое может случиться. Может, больше и не увидимся.

Дед гулко закашлялся.

У порога дядя Мухан задержался на минуту и шепнул матери:

— Вардануш, присматривай за детьми построже и будь готова ко всему. Не ровен час… — и, не договорив, скрылся за дверью.

Улучив момент, я выскочил на улицу. У старого сруба за селом собрались мои друзья.

— Надо предупредить узунларцев, — горячо зашептал Айказ.

Я вызвался первым.

Айказ, сразу взявший бразды правления в свои руки, отверг мою просьбу.

Он сказал:

— С тебя хватит: к партизанам ездил, в дом хмбапета забирался. Пусть теперь другие покажут себя.

Было решено: в Узунлар пойдут Вачек и Сержик.

Поодиночке мы направились в сторону знакомого пригорка. От нас к Узунлару тянулась большая колесная дорога, изрезанная колеями. Окольными путями, оставив в стороне дорогу, мы взобрались на пригорок, откуда открывался вид сразу на оба селения.

Позади нас мелькали огни нашего села; впереди, в котловане, окруженные огородами, фруктовыми деревьями и виноградниками, раскинулись дома Узунлара. Вечерний Узунлар мало похож на себя, в ночном мраке он многое терял. Сейчас поздний час, во многих домах не горит свет. Люди спят. Бедняжки, спят себе спокойно, не подозревая, что готовят им папахоносцы.

Вачек и Сержик, преисполненные нескрываемой гордости за порученное дело, отделились от нас, исчезли в темноте. У меня что-то оборвалось внутри, но я ничем не выдал своего внезапного страха за судьбу товарищей! Ведь они могли в темноте наскочить на дозорных, будь это дашнаки или кочи, одинаково было бы им худо.