Веселый смех покрыл голоса.

Мы с нетерпением ожидали своей очереди.

Насмотревшись на работу землемеров, мы отошли на ближний пригорок.

— Знаете, ребята, — сказал Сурик, — если у нас откроют школу, я буду учиться на землемера — хочу оделять бедняков землями богачей.

— Так и станут бедняки ждать тебя, пискуна, пока ты доучишься до землемера! — усмехнулся Варужан.

В последнее время он Сурику спуску не давал, по каждому поводу называл его пискуном. Вообще Варужан переменился. Он теперь не такой тихоня, как прежде. Да и щеки наел так, будто не было ни голодной зимы, ни бегства в горы от турок.

— Ну, не землемером, так комбедом, — поправился Сурик, — от комбеда тоже богачам попадает.

— А может, председателем сельсовета? Ты уж лучше сразу, чего там! — снова усмехнулся Варужан.

Три дня шел обмер земли. Три дня землемеры делили бекские земли между крестьянами, нарезали всем поровну, по количеству душ в семье, никого не обидели.

Работа закончена. Взрослые ушли «вспрыскивать» землю.

Оставшись на полях, мы без помех осматривали межевые знаки.

Пройдут годы, станем стариками и будем хвастать перед своими внучатами, что были свидетелями такого замечательного времени.

II

Из щелей в потолке падает дневной свет. Полоски его, прорезая гончарную, окрашивают все внутри в причудливые, радужные тона. Скрипит колесо. Голова деда, склоненная над станком, вспыхивает белым пламенем.

— Быстротечна наша жизнь, юноша, — гудит в пустых посудинах голос деда, — но жизнь каждого исчисляется не прожитыми днями, а содеянными добрыми делами. Иной проживет сто лет, умрет — и следа не видно. Другой и трети не протянет, а глядишь — все помнят его. Блаженной памяти твой родитель недолго гостил за столом жизни, но бог свидетель, какое он оставил имя!

Горе говорливо, и дед, казалось, искал в словах утешения.

— Птица по соломинке строит гнездо, навозный жук на километры тащит свой шар, заботиться же о другом дано только человеку.

Он остановился только на минуту, чтобы снять готовый кувшин.

— Эй, эфенди, — через минуту снова гремит голос деда, — ты испортил глаза, сидя над книгами. Скажи на милость, как назвать человека, пожертвовавшего собой ради счастья других?

— Большевиком, — ответил я. — Мой отец — ученик Ленина.