Но вот сколько прошло времени, и ничего. Бык не упал в борозде, Аво не слетел с ярма. А что касается оровел, то весь Нгер может засвидетельствовать, какие сочинял Аво оровелы. К слову сказать, мы в супряге не только пахали, но и косили, скирдовали. А поспел тут, и его собрали тоже в супряге. Дурной глаз и в этом не помешал никому. Никто не упал с дерева, сладкий тут не стал горьким, а бякмяз, сваренный из ягод тута, был просто отменный. Сладкий, душистый, ароматный. Разозлится — и натуральному меду может сказать: «Извини подвинься». А о тутовке и говорить нечего. Порох. Только не путайте, пожалуйста, с каким-нибудь низкопробным самогоном. Тутовка — это царь напитков. Ее так и называют в Карабахе национальным напитком.

Поди, сколько перегнали за лето, и опять ничего. Пейте, сколько душа позволяет. И не бойтесь. Хотя она и порох — не взорвется. Я за это ручаюсь.

Надо было видеть нашего тер-айра, когда он на пашне или на труске тута. На косовице. Это далеко не тот безразличный ко всему попик, ищущий чьи-то спины, чтобы спрятаться за ними. Исчезнуть, сгинуть с глаз.

Здесь ему Акоп не нужен. Здесь он сам Акоп. А как говорят: и жнец, и швец, и в дуду игрец.

Мы на труске тута. Отче наш тут же. Хлопот у каждого полон рот. Хватает их и на отче нашего. Виноват, на нашего нового супряжника Бдаланц Баласана. Со лба бывшего священника крупными каплями стекает пот. С непривычки, должно быть.

— Эй, малыш, мелкокалиберный супряжник, подсоби-ка, понесем, — обращается он ко мне.

Отче наш проворно берет палку, продевает ее сквозь ушки ушата — деревянной посудины, куда сыпали с полотна натрушенный тут.

— Берись за другой конец, малыш. Да держись крепко на ногах. Это тебе не трещоткой звенеть в день святого Григора.

Мы несем тяжелый ушат, полный доверху тутом, и сливаем всю эту жижу в большую бочку, где она должна бродить, прежде чем превращается в тутовку. Бякмяз варят из свежих ягод. Без брожения.

И во всем этом он проявляет такую сноровку, что только диву даешься — тер-айр это или не тер-айр. Я забыл сказать, что тер-айр бездетный, и мне кажется, он старался и за наследника, стеснялся, что его нет, и, чтобы восполнить этот пробел, не быть в тягость супряжникам, работал не покладая рук за двоих.

Я устаю от окриков преподобного, от его бурной деятельности, от тяжелого ушата, который непременно, вдев палку в ушки, на пару с кем-нибудь надо куда-то тащить, слить в бочку. От частых обращений за помощью убегает с труски Вачек, а тер-айр не устает, все вертится, вертится как юла.

Нет, право, повезло нам с нашим новым супряжником, как пить дать повезло!