Воскресный день, даром что выходной, у деда заполнен большими и малыми делами. Не забывайте, что наш дед не просто дед, а еще член сельсовета. А члену сельсовета всегда есть что делать, он и в выходной день найдет себе работу. Наш дед тем более. Нгерцы довольны, что избрали его. Помнится, дед вначале даже растерялся. Никогда ему не приходилось принимать участие в таких важных делах.

Правда, в гончарной он был все тот же: требовательный и насмешливый. Дома тоже по-прежнему то мирно беседовал с матерью, то вдруг, взвинтившись неизвестно от чего, начинал махать руками, называть мать не иначе, как «женщина», хотя гнев относился вовсе не к ней. Причиной гнева в эту минуту мог быть тог же машинист Сероп, у которого машина опять не дышит; нехорошо сделанный мною кувшин, а большею частью — наш супряга, кум Мухан.

Конечно, прогулка прогулке рознь. Иной пойдет по селу и ничего не увидит, а дед все видел. До многих было ему дело, как многим до него. Повивальная бабка Астхик повесила на створке ворот своего дома железный молоточек, какие висели на всех воротах богатеев, — деду радость. Появился поскребок у порожка дома Хосрова — счищали же ноги, входя в дом Вартазара, счищайте и переступая порог гончара Хосрова! Как же такому не радоваться? А дом Сако? Или дом Новруза-ами?

Нередко односельчане, увидев деда, приглашали его в гости. Хотя от хлеба-соли он отказывался, но ликовал. Значит, в самом деле прошло то время, когда даже святая святых — наше гостеприимство было изгнано из домов. Но все же нет-нет да на лицо деда ложилась мрачная тень.

Вот черные, обуглившиеся стены — здесь был пожар. Вот убогий домишко без ворот и забора. Как мало еще сделано! А тут эта Сато, старуха Сато, жена гончара Хосрова, посреди села, закатав рукава, лепит кизяки на стену дома. Дед готов был сорвать на ней злобу. Он даже открыл рот для наставлений, но, вспомнив, что такие же кизяки прилеплены к стене нашего дома, зашагал мимо.

— Дочь Акопа, — крикнул он с улицы, — выйди-ка да посмотри на свою работу!

Дочь Акопа, моя мать, — дед всегда называл ее так, когда сердился, — вышла на окрик.

— Что это у тебя, сноха, на стене? Не кизяки ли новые появились?

— Кизяки, — ответила мать.

— Аферим! Дочь Акопа решила вконец испоганить мой дом этой гадостью?

— Какой гадостью, отец? — встревожилась мать. — Испокон веков так делали, да и не я одна.

— Старуха Сато тебе не указ. Кто надевает на чистое тело грязный бешмет? Сними, сними да побели. Чтоб и следа от кизяков не видел я!.. Глаза хороши, но не на носу, — говорит дед, уже сбавив тон. — Вартазар не лучшего родителя сын, а он этой гадостью не пачкал стены своего дома. Чем мы хуже? Недаром же говорят: «Под красивой шапкой и лицо становится красивым».