Когда стена нашего дома стала белой-белой, как лебяжий пух, — известка сделала свое дело, дед со всех сторон оглядел сразу повеселевший дом.

— Ну теперь я отучу старуху Сато лепить кизяки куда попало, — неожиданно заключил он и снова обратился к матери: — Что дерево, сноха, если оно без тени! Какая цена была бы моим словам, если бы я принялся допекать других за эти самые кизяки, а мой дом тонул в грязи!

*

Нашему куму повезло: ему удалось получить новый кредит. Теперь у него во дворе и корова, и ослик.

Казалось, что может быть худого? У бедного человека во дворе появилась живность. Теперь его дети могут есть и белый хлеб, и мадзун. Когда в селе колют свинью или барана, Мухан покупает мясо. И работа не стоит на месте. Будучи в супряге с нами, он вовремя вспахал все свои участки, привез откуда-то дрова на зиму. Около забора навалил целую гору строительного материала для нового дома. На то и Советская власть, чтобы у бедного человека всего было вдосталь. Но Мухан все делал не так, как надо было. Работая в супряге, он старался использовать арбу больше для себя. Нужно или не нужно — все таскал к себе. Так было, например, с камнями. То же самое в поле: первыми обрабатывал свои участки, а наши напоследок и как-нибудь. Дед делал вид, что не замечает этого.

Потом наш кум стал просить деда достать семена получше. Кому, как не деду, члену сельсовета, льготы от государства! В такие минуты он называл деда не иначе как государственным человеком. Дед хмурился, отмалчивался. Он мог иногда, тая гнев, оставаться невозмутимым, особенно по отношению к тем, кого уважал.

— Голодному человеку досыта наесться надо, чтобы он лишний кусок не пихал в рот, — говорил дед. — Долго бедствовал человек, пусть теперь глаз насытится.

*

Каждый вечер в заброшенном домике, оставленном без присмотра невернувшимся отходником, мы разучиваем пьесу. Каро опять у нас за режиссера.

Не только Вартазар, но и другие богачи, в том числе и Затикян, отец Каро, пострадали от раздела земли, от всех реквизиций комбеда Седрака и дяди Саркиса, которые, что скрывать, были крайне люты к ним, богачам. Но я не помню, чтобы это сколько-нибудь отразилось на наших отношениях с сыном винодела, вернее — его к нам. Каро остался таким же, каким был, губастый, независимый, не юлил перед нами, как многие другие сынки богатеев, не искал ни сочувствия, ни жалости. Не льстил, не прибеднялся.

Из всех гимназистов только он один ходил в своей гимназической форме, одевался лучше всех. Даже лучше, чем раньше, до переворота. И терпеть не мог гимназистов, готовых выкрасить себя в любой цвет.