Если бы знала мать, какую роль дали мне в этом спектакле!

В гончарной полумрак. Я работаю, а мысли мои далеко. Стараюсь сосредоточиться, не думать ни о чем. Мне это удается. Дачу Вартазара, сбежавшего из села, готовят под школу. Через год, не позже, она будет достроена. Из города приедут учителя. Окончив школу, можно поехать учиться дальше. Можно стать студентом. До смерти хочется быть студентом. А куда девать мою страсть к театру?

— Эй, эфенди! — раздалось над ухом. — Как называется по-ученому такая работа? Об этом в требниках твоих не пишут?

Передо мной стоял дед с кувшином в руке, сделанным мною накануне. Он дул в горлышко, слюнявил покатый, пористый бок. На мокром месте поверхность кувшина вдруг предательски вспучилась — обозначился пузырь.

Я съежился под колючим взглядом деда.

— А может, скажешь, книжная душа, — наступает дед, пылая гневом, — что такое изделие, сработанное без усердия души?

Я молчал, не смея поднять глаза.

— На всех языках мира оно называется брак. Мертворожденный ребенок! — гремел дед. — Если тебя прельщает звание бракодела, будь спокоен — ты достиг его.

Презрительно смерив меня с ног до головы, он направился к своему станку.

Как сказать тебе, мой бедный дед, о мечтах своих? Мне жалко тебя, дед. Тяжело будет тебе выслушать их, но придется. А пока прости меня за испорченный кувшин. Ты прав. Больше этого не будет.

— Эй, Аво, что ты там замешкался? Неси глину.

Много утекло воды в нашем маленьком Чайкаше с тех пор…

Я смотрю на задымленные зноем склоны, а те шепчут мне: «А помнишь?» Я вдыхаю аромат горькой полыни и слышу: «А помнишь?»

В голубой выси, ударяя сильными крыльями, пролетают журавли. Я приветливо машу им рукой. Они в ответ: «А помнишь?»

Каждый год я забираюсь на эту высоту и вспоминаю тебя, моя юность.

Карабах, край родной, благостная купель.

Мы мерзли в окопах, горели в труде, но не уронили твоей чести, родина.

И если ты стоишь высоко, если солнце века смотрит тебе прямо в лицо, это потому, что многие из нас полегли, заветам твоим повинуясь…

Пусть мы прожили свою молодость нелегко. И все же она переливалась через край, воевала, мечтала, работала и, случалось, приглушала на миг все голоса, кроме голоса судьбы родины.

Цвети, моя отчизна, мой Карабах!