Пусть будут счастливы твои горы, а уж мы не пропадем. То, что хорошо для тебя, хорошо и для каждого из нас…
Я оставил важные дела в большом городе и пришел сюда, чтобы немного побыть с вами. Я так жаждал этой встречи долгие годы. Ну а как вы? Рады? Я знаю, рады, помните. Теснее усаживайтесь за стол, друзья. Пусть кого нет в живых, и те займут места как живые. Я многое постиг. Я не жалуюсь на свою судьбу. Отпрыск потомственного бесправного гончара не смеет думать о большем. Знаю, знаю, и вы преуспеваете в жизни. Но отчего до боли нас волнует простое, человеческое: «А помнишь?»
Благо тому, кто с годами не растерял свою юность, кто пронес ее сквозь лихолетья, не расплескав ни капли.
О юность, юность!
*
Скрипит колесо. Медленно течет поток дней.
— Аво, где ты замешкался, неси глину! — кричу я, и голос мой отдается в темной пещере.
Аво удивленно таращит глаза.
Упрек несправедливый, но это меня не смущает. Я мастер, а мастер должен кричать на своего подручного.
Аво и так из кожи лезет вон. Бедный! Он еще верит, что его прилежание зачтется и дед посвятит его в гончары. Обжегшись на молоке, дуют на воду. Дед и так дал маху, посвятив меня в гончары. Ведь не будь я мастером, может, и не остыл бы к гончарному кругу. Думаете, он кусает себе локти за этот промах?
— Эй, эфенди! В дерево, не дающее плодов, камней не швыряют, — снова слышу я дедов голос. — Ты должен понять. Богат и разнообразен яствами стол жизни, но каждый хлебает из своей миски.
Аво подавал глину. Улучив момент, он поближе подошел ко мне. Лицо его было сердито:
— Ты зачем изводишь человека?
— Это кого? — не понял я.
— Деда, а то кого же?
— Чем же я извожу его? — искренне удивился я. — Испортил кувшин? С кем это не случается? Никто от несчастья не заговорен. Думаешь, дед работает без изъяна?
— Не о том речь, — прервал он меня, все еще сердясь. — Будешь гончаром или нет?
— Нет, — признался я. — Совсем другое у меня на уме.
— А почему деду не скажешь? Видишь, как он мучается, каких только слов не тратит на тебя. Ведь жалко!..
Лицо Аво все более смягчалось.