— Русские.

— Валла, — воскликнул дед возбужденно, — собачий лай везде одинаков! Теван также сжигает карабахские селения, убивает карабахцев. Говорят, в Чартазе он подковал человека, словно буйвола. Какой позор! И этот предатель — карабахец!

— Ничего, недолго погуляет, — пообещал Саркис. — Удел изменника — смерть.

— Аминь!

Через день встревоженные крестьяне, вооружившись чем попало, двинулись навстречу Тевану. Все бывшие партизаны ушли. Ушел с ними и Айказ — сын Сако. В Нгере остался только Саркис, председатель сельсовета.

Дед провожал их.

— Люди, — сказал он, — правильно поступила Россия с отступниками. Заройте недостойное имя Тевана поглубже в землю, чтобы памяти о нем не осталось!

Эти гневные слова деда звучат и сейчас у меня в ушах как предостережение, как присяга в верности.

*

Было это в один из осенних дней. Я возвращался из гончарной. Шуршал медленный, моросящий дождь. Где-то за тропинкой гончаров чуть слышно попискивала птица. Другая птица подсвистывала ей тоненько и призывно. Желтый лист, невесть откуда упав мне на плечо, прилепился к нему. Я снял с плеча мокрый лист. Он был такой теплый и такой неживой.

Я люблю весну, набрякшие ветви деревьев, готовые брызнуть первой зеленью, а первая прожелть ранит меня в самое сердце.

Но сегодня я не ощущаю горечи ни от того, что идет мелкий, затяжной, тягучий дождь, ни от того, что бьет в глаза унылая прожелть.

Сегодня у меня необычный день: дед признал меня, мое мастерство. Сказать правду, нет, не от этого так пылают мои уши, так горячо бьется сердце. Что я говорю? Конечно, и признание деда. Не так легко у нашего деда добиться доброго слова, но что скрывать, не только это. Сегодня я встретил Асмик. Правда, для этого мне пришлось чуточку поотстать от деда, делая вид, что развязались завязки трехов. Со всеми это может случиться. Но я-то знаю, когда завязать шнуры!

В это время Асмик возвращается с родника…

Я уже цеплял конец пестрой тесемки, как меня окликнули:

— Арсен!

Я обернулся на голос. Асмик.

Сколько раз вот так, под разными предлогами, по утрам, идя в гончарную, я отставал от деда, чтобы встретиться с Асмик, но ни одна встреча так не взволновала меня, как эта.

С трехами было покончено. Можно было подняться, но я продолжал сидеть на корточках, разглядывая Асмик снизу вверх.

Асмик подошла ко мне. На ее плече, задрав горлышко вверх, покоился мокрый кувшин с водой.