Мы выскочили наружу.

Свистела непогода. Дорогу замело снегом.

Дед шел быстрыми шагами. Сквозь пургу доносился гулкий ружейный треск.

Зябко ежась, я бежал за дедом. Снег забивался за ворот, слепил глаза. Дрожь проняла всего меня, и я не знал — от холода или от страха.

— Чего трясешься? — толкнул меня в бок Азиз. — Тебя побьют — и только, а вот меня… Я еще партизаном был! — с гордостью добавил он.

— Ну и пусть был, чего хвалишься! — крикнул я.

Но выстрелы сквозь пургу находили нас и в доме. Все громче, все ближе.

— Давайте выйдем, посмотрим, — предложил Аво.

Улучив момент, когда поблизости из взрослых никого не было, мы вынеслись на улицу.

Село было как бы пусто, улицы безлюдны. Только выстрелы раздавались все громче и громче.

Мы с Аво взобрались на крышу. Азиз же на тутовое дерево, что росло перед домом. Тутовое дерево было повыше крыши. Азиз знал, где избрать себе наблюдательный пункт. Должен признаться и в другом. Азиз неспроста избрал себе эту каланчу. Он хотел чем-то выделиться. А как же — партизан! У самого Шаэна в связных состоял. Только, жаль, зазнался немного, нос задрал больше, чем нужно. Партизанская лента, которую он еще не снял, вскружила порядком ему голову.

Заметим еще, Азиз со своей каланчи не просто наблюдал, смотрел на дорогу, откуда ждали Тевана и его банду, он смотрел на нее, как смотрел бы сам Шаэн, через бинокль. Только этот бинокль он смастерил сам из ладоней, сложив их трубкой.

Небо было на редкость чистое, без облаков. В такую погоду можно обозреть не только дорогу, камешки на ней пересчитать, но и подальше, что за ней. И без бинокля. Такая видимость и тишина.

Азиз сказал:

— И виною всему ваш дед. Почему он взял в супряжники батюшку?

— Дед взял в супряжники батюшку, и Теван на нас пошел войной? — спросил я, внутренне ощетинившись. Я ждал от Азиза что угодно, но только не такого глупого разговора.

— А что, вполне может быть, — не отрываясь от наблюдения через импровизированный бинокль, невозмутимо продолжал Азиз. — Все духовники — попы и моллы — с дурным глазом. Посмотрят на корову, и молока не станет, высохнет вымя. А то упадет, забьется в припадке.

— Что-то не помню, чтобы у Согомона-аги какая-нибудь корова околела или отнялось у нее молоко от дурного глаза твоего отца, — прямо, без обиняков, рассердившись, сказал я. — Поговаривают же в селе, что у Новруза-ами дурной глаз. К тому же, — пояснил я, — наш поп вовсе не поп. Он уже отрекся от своего сана.

— Это уже другой коленкор, — сдался Азиз, продолжая смотреть в бинокль.

Мы с Аво хотели было спуститься с крыши, как вдруг показались красноармейцы. Они шли по дороге и вдоль нее, тревожно оглядываясь назад.