…доверие.

Доверял ли я ей до того дня? Конечно. И вот это самое «конечно» уродует доверие. Слово «конечно» не может употребляться в одном предложении с «доверием». Это самое тяжелое завоевание и самая легкая потеря – странно, она никогда об этом не говорила со мной. Вероятно, знала, что у нее будет возможность показать это на деле, и чем больше я думал о том дне, тем больше убеждался – она втянула нас в тот риск, чтобы продемонстрировать эту невероятную силу.

В офисе я держал подробные карты Иерусалима, Тель-Авива и Хайфы. Я развесил карты на трех стенах, сел в центре кабинета спиной к окну и приготовился слушать. Молчание в ответ не удивляло меня – ни я, ни карты не были готовы к общению друг с другом.

Я достал тоненькие ханукальные свечи и разбросал в беспорядке на столе

Мой офис выходит окнами на задний двор, плотно заросший цветами, кустами и деревьями, надежно предохраняющими дом от звуков цивилизации, пропуская через свои акустические фильтры только шорохи листьев, шелест ветра, шепот ночной жизни. В ту тихую мартовскую ночь все звуки тревожно замерли. Капѐль откапала неделю назад, птицы заблудились на своем пути из южных морей в Новую Англию. Безымянная балка издала томный стон в ответ на перелом температуры, и дом плавно опустился в тревожную тишину.

Я вырубил все электрические предохранители, чтобы обессветить вмонтированные в потолок ночники датчиков движения, и погасить голубенькие и зелененькие табло на всех электронных приборах и часах в доме. Свет ночных фонарей перед домом умирал, едва добравшись до середины крыши. Луна и звезды надежно упрятались в подземельях низко нависших над деревьями тяжелых черных туч, они же с жадностью пожирали небесные отсветы никогда не спящего за горизонтом Бостона.

Мой слух, зрение и другие неизвестные физиологии сенсорные каналы настроились на мембраны, которыми она передала мне бесформенные и необозримые образы, на волны, пересекшие ее подсознание где-то в Иерусалиме на противоположном острие диаметра, пронзающего сердце земли, вибрации твердых и мягких тел, миллионнократно отраженных от ионосферы и черепиц безмятежных европейских крыш, альпийских снежных вершин, гранитных глыб португальских утесов, белых пенистых гребней бирюзовой бездонной Атлантиды и в конце своего длинного пути, истощенно осевшие в темноте и глухоте моего офиса. Все, что от меня требовалось – разрушить заграждения между мной и теми феноменами, заполнившими офис, которые не только не объяснены, но еще даже не открыты физикой и физиологией.

Я зажег первую свечу и открыл окно. Огонь некоторое время боролся за жизнь, не имея шансов. Пока он безропотно угасал, я успел набраться озарения и запомнить каждый блик, которым он коснулся улиц городов, которые продолжали оставаться неслышимыми, но теперь озарились умирающими, но все еще живыми язычками, разговаривающими со мной. От этого улицы начали неслышно отзываться. Я не стал прислушиваться к их неуловимым звукам – все еще рано. Город и его извилистые улочки не готовы к откровениям, в равной степени и я не готов к восприятию. Эту хитрость я изобрел много лет назад. Если прислушиваться к шорохам или всматриваться в неотчетливые образы они испуганно исчезают. Игнорируй – они обидчиво и изобретательно возвращаются, пытаясь обратить на себя внимание.