Мурат незаметно для генерала погрозил ординарцу пальцем.

— По русскому обычаю не мешает побаловаться чайком, — Парфенов потер озябшие руки, при свете свечи вглядываясь в карту, лежащую на столе.

— Немецкая, рекогносцировка 1941 года. У них все здесь нанесено точнее, чем на наших картах, — сказал Мурат.

Генерал внимательно посмотрел на него. Лицо Арыстанова, обожженное морозом, почернело, щеки ввалились, нос обострился. Отросшая черная борода делала его чужим, не похожим на себя.

— Ну-с, рассказывай, через какие беды прошел, — попросил Парфенов.

— Во всей этой скверной истории, признаться, виноват я сам, — медленно ответил Мурат. — В горячке боя я упустил из виду общую обстановку и даже то, что происходило вблизи от меня. И по своей опрометчивости угодил прямо в капкан. За это и наказан. Более лютой муки, чем та, что пришлось вынести в окружении, трудно придумать. Полагаю, что в другой раз этого не случится.

Парфенов, постукивая пальцами по столу, спокойно продолжал наблюдать за Муратом.

— Я далек от мысли обвинять тебя в том, что произошло. Полк потерял связь с батальонами. Кроме того, седьмая рота в ходе боя проявила неустойчивость, чем воспользовался противник и быстро прорвался в тыл. Вообще немцы бросили против нас превосходящие силы.

— Так-то оно так. Я получил жестокий урок. Но ведь другие-то батальоны не попали в окружение? Мне тяжело от одной этой мысли. Почему именно я оказался в окружении?

Парфенов приехал в хорошем, приподнятом настроении и самобичевания Мурата не одобрил.

— В другой раз будешь умнее, — усмехнулся он, сильнее пристукнув пальцами по столу. — Ну-с, ничего. Все хорошо, что хорошо кончается. А лично я без памяти рад, что ты вырвался. — Парфенов выпрямился, опираясь локтями о край стола. — Я верил в тебя. И знал, что ты не запятнаешь своего имени, что бы там ни случилось. Но война есть война... Не стану скрывать — порою нет-нет да и вкрадывалась в мысли тревога о том, что мы навсегда потеряли батальон. — Генерал виновато и добродушно поглядел на Мурата. — Прошу прощения за откровенность. Говорят, что человек к старости бывает беспокойным. Наверное, я становлюсь старым... — заключил он, грустно усмехнувшись.

Обычная сдержанность между начальником и подчиненным незаметно перешла в откровенность. Друзья, встретившись снова после разлуки, делились мыслями, переживаниями. Лицо Мурата засветилось искренним расположением.

Парфенов любил этого волевого капитана. Он любовался его плотным телосложением, мужественной, уверенной походкой, военной выправкой, ясностью мысли. И его дела, и он сам вызывали невольное восхищение.