— Да что с тобой? — повторила Кулянда. — Тебя не узнать, так ты переменилась.

— Постарела, что ли? Договаривай, не стесняйся, — с прежней веселой насмешливостью спросила Раушан.

— Ты где-то в облаках витаешь.

— Изменилась? Да, я очень изменилась, — вдруг покорно согласилась Раушан. — Словно душу во мне подменили. — Она подняла голову с постели. — Я нехорошо жила в твое отсутствие. Сделала ошибку, которую не поправишь. Ты знаешь, я сама себе противна. Ну, просто сжечь себя хочется. А там, в этом аду, один человек несколько километров еще тащил меня на руках. А ведь он мог бросить меня...

— Это Ержан, да?! — почти крикнула Кулянда.

— Ержан.

За порогом послышался шум, и в избу, отряхиваясь от снега, ввалились санитары, и с ними пожилой усатый доктор с трубкой в зубах.

III

III

Опустевшая грязная комната, оставленная хозяевами, наводила уныние на Уали. Сам себе он казался таким же опустошенным.

Он подошел к окну с выбитыми стеклами. За окном, с винтовками за плечами, проходят солдаты. По дороге к передовой едут сани с ящиками боеприпасов. Навстречу им рысит одинокий всадник, ветер развевает красный башлык за его спиной. Всадник, видимо, из казачьего корпуса генерала Доватора. Говорят, этот лихой корпус ушел в рейд по тылам противника. Остался только второй его эшелон.

Тысячи незримых нитей еще недавно связывали Уали с солдатами и командирами. Одни подчинялись ему, другие ему приказывали. Но сейчас все эти крепкие нити оборваны...

В небесной выси плывут холодные, словно слежавшийся снег, перистые облака, и даже слепящий диск солнца не греет, а холодит душу. Сосновый бор закоченел. Ледяное дыхание войны сковало мир. В книгах пишут о жарком пламени войны. Это неправда! На войне больше холода, чем огня.

Согреться бы, выпить, но интенданты третьи сутки не привозят водки, говорят — всю водку захватил с собой Доватор, ему там, в тылу противника, она нужнее.

Уали отошел от окна, повалился на грязную деревянную кровать. Хорошо бы уснуть и больше не просыпаться. Пережитого за эти дни с избытком хватило бы на три-четыре жизни. Шатаясь по лесу, он пережил все: страх, раскаяние, скорбь, обманчивую, как мираж, надежду, горькую злобу на людей и на себя самого. Как дорого приходится платить за свою ошибку!

Он и сейчас стискивает зубы от стыда, вспоминая, как на глазах Раушан бежал, как самый последний трус. И теперь ему не уйти от военного трибунала.

Думать об утерянной чести мучительно, но и умирать не хочется. Бегство — это тоже способ сохранить жизнь, и он, улепетывая как заяц, все-таки спас ее. Но надолго ли?