В мечети Селима всегда много богомольцев. Адрианопольские турки говорят, что вера слабеет в Константинополе, что от того все беды на Империю. Дело в том, что реформа Махмута более относится к Константинополю, чем к другим городам, где всячески, тайно и явно, противодействовали ей. Потому-то в Адрианополе сохранилось более типов истинно-турецких.

В числе этих типов скажем несколько слов о сказочнике, «медаке», лице важном на Востоке, особенно в старинное время.

Сказочники турецкие отличаются немногим от сказочников итальянских. И у тех и у других мимика – первое условие успеха. Сказочник говорит за десятерых, беспрестанно изменяя телодвижения и произношение; он корчит из себя черта, дервиша, жида; бьет себя в грудь кулаками или деревянной щепой вместо кинжала; тут же изъясняется в любви, бранится и поет самым сладеньким голосом. Трудно вообразить в неподвижном флегматическом турке столько игры в лице, в голосе, во всех телодвижениях, но «медак», выполняя все эти условия, немногим уступает итальянцу. Тот и другой издевается над несправедливостью вельможи. Последние преобразования Махмуда представили обильное поле насмешек для сказочников, но говорят в Константинополе сказочники было почти перевелись, между тем как в Адрианополе они никогда не умолкали. Правда, в Константинополе был, может быть, и теперь существует, известный сказочник по прозванию Кыз-Ахмет, девица Ахмет. Он жил в кофейной против дома английского посольства и привлекал к себе множество народа сказками и прибаутками. Покойный султан нередко призывал его во дворец; неизвестно, слушал ли он сам его сказки, или тешил ими своих жен. Кыз – Ахмет стал осторожнее и про свои серальские посещения не любил болтать. Его опухлые ноги и без того никогда почти не заживали. Верно только то, что он очень охотно отказался бы от славы посещать султанский гарем, что всегда сопряжено с опасностями. Бог знает, что иногда вздумается той или другой из одалык или их надсмотрщику при виде довольно красивого мужчины; притом же переступая порог сераля, он, верно, всегда припоминал себе несчастную историю сказочника Гюзаль-Ибрагима. – Этот был известен чуть не во всей Турции своими сказками, которые и теперь ходят в народе. Гюзаль-Ибрагим был хорош собой и обладал таким гармоническим голосом, что его, говорят, с удовольствием слушали даже и тогда, когда он просил денег за свои сказки, а вам известно, какая это неприятная песня. – С Гюзаль-Ибрагимом случилась история, которая и в Турции не часто повторяется.

У султана Селима III, кроткого, доброго, просвещенного, имевшего такое благодетельное влияние на пылкий характер покойного Махмута, была сестра, обладавшая характером сильным и непреклонным, и если не слишком пользовалась им в делах правительства, зато во всем, что относилось собственно к ней, поступала совершенно деспотически. Асме-султанша выстроила себе на счет государственной казны прекрасный дворец недалеко от гробницы Ансара и вод золотого рога, известный Эюбский дворец, и жила в нем нисколько не заботясь об общественном мнении, которого, впрочем, и нет в Турции в том смысле, как мы его понимаем и не обращая внимания на законы Мугаммета, и увещания брата и муфти: это была турецкая Аспазия, Клеопатра, Борджиа; только гораздо страшнее всех их; женщина с демонскими страстями и побуждениями. Она узнала о Гюзаль-Ибрагиме или как-то увидала его, и этого было достаточно, чтобы решить судьбу несчастливца. В тот же раз, к нему явился посланец из Эюба и сказал, что султанша желает послушать его сказок у себя во дворце, в такое-то время. Счастье велико, и посланец ушел в уверенности, что медак исполнит в точности приказание; но Ибрагим был себе на уме; недаром он выдумывал такие интересные случаи в жизни: ему очень не хотелось осуществить на деле участь своих героев, которым он придавал самые затейливые любовные похождения, всегда, однако, оканчивавшиеся петлей или ударом кинжала. Все это очень хорошо в рассказе, но совсем иначе на деле. Ибрагим в ту же ночь отправился на отходящее купеческое судно и выпросил себе на нем местечко; но на беду, судно почему-то запоздало отправиться, а в обеде посланные от Асме-султанши, которым грозили смертью за неисполнение приказаний своей повелительницы, открыли убежище Ибрагима, и – трепещущего привели к султанше.