Поль-Джонз явился в Россию без всякого предварительного сношения с нашим двором, даже без рекомендательных писем к кому-либо из иностранных министров; но имя его было слишком известно, и Сегюр, бывший в то время посланником французского короля, сам ратовавший некогда, в звании французского полковника, за свободу Америки, решился представить его ко двору. Екатерина, сочувствовавшая всему смелому и великому, приняла милостиво Джонза, и желая воспользоваться сведениями, которые ставили его наряду с первыми морскими офицерами того времени, назначила контр-адмиралом на черноморский флот. Это назначение возбудило общее негодование англичан. Бывшие в военной службе и особенно морские офицеры, а их было немало, собрались подать в отставку; некоторые негоцианты хотели выехать из С.-Петербурга; посланник подал ноту; но Императрица не поколебалась и царское слово ее было неизменно. Выгодам всей торговли английской не пожертвовала бы она человеком, которого приняла под свой гостеприимный кров, которого осыпала своей милостью. Дело было в весьма затруднительном положении, когда Джонз решился помирить обе стороны одной из тех рыцарских выходок, которые он часто выказывал. Он принял звание контрадмирала, но отказался от всякого командования и пошел служить волонтером на Черное море, где уже кипела война.

Потемкин осаждал Очаков. Склонявшийся в то время к стороне англичан, он кажется обошелся сухо с Джонзом и тот отправился к герцогу Нассау-Зигену, на Лиман. Нассау принадлежал к чудным людям того чудного баснословного времени, когда верили в любовь и славу, как веруют нынче в силу машин и паров. Нассау, подобно Джонзу, был там, где битва; он приехал в Россию, потому что тут была война, и если оставался вне ее сферы, то только прикованный волшебным действием воли Екатерины, которой изумлялся подобно де-Линю и другим. В то время он собирался жечь турецкий флот, в котором было несколько 74 и 80-пушечных кораблей, а почти вся русская флотилия состояла из потешных галер, на которых Императрица совершала шествие свое по Днепру, нескольких гребных судов, тяжелых дубель-шлюпок, да канонерских и запорожских лодок. Затея, как видите, была не пустая! Сам Джонз попробовал было отклонить герцога от такого предприятия; но тот был непоколебим. «В турецком флоте, в этом колоссе, – говорил он, – нет души, нет опытной артиллерии, и мы подойдем к нему под неприятельскими выстрелами, как под чугунным сводом, который даст еще ту выгоду, что предохранит нас от непогоды. Надобно только, – продолжал он, – хорошо высмотреть положение флота, чтоб не промахнуться: иначе неприятель может ускользнуть от нас, чего я пуще всего боюсь». Джонз взялся за дело.