Таинственно, невидимой рукой приподнялась тяжелая шелковая занавеса и впустила пришедших. Комната, куда вошел наш сказочник, поразила его блеском своей позолоты, которой теперь еще удивляется путешественник в Эюбском дворце. Мебели почти не было; два дивана, и множество ковров на полу. Но в нише, в глубине комнаты возвышалось роскошное ложе, и возле него немой невольник держал совсем готовую петлю и только ожидал знака своей повелительницы, чтобы употребить ее в дело. При таких-то безмолвных, но слишком понятных свидетельствах успеха или неудачи, султанша заставила Ибрагима говорить сказку. Прекрасный медак воспламенился по неволе. Он умел не только увлечь воображение своей слушательницы, но и зажечь ее пылкую кровь… Султанша выслала из комнаты невольника с петлей…

С тех пор судьба Гюзаль-Ибрагима изменилась. – В течение недели султанша возвела его в первые государственные степени. Все это пока в порядке турецких вещей, но тут начались для него самые необыкновенные превращения, которые только могло придумать бешеное воображение султанши. То она осыпала его милостями, то томила голодом, в сырой тюрьме, упояла негой сладострастия и опять мучила, терзала его. Так продолжалось несколько месяцев, и надо удивляться, как мог Ибрагим выносить все эти испытания. Наконец, в одно прекрасное утро, когда он дремал на ее ложе, в ее объятиях, на него накинули петлю и удавили… История представляет не один пример людей, находивших столько же сладострастия в мучении, в пытках, в самой смерти себе подобных, сколько в удовлетворении своей чувственности.

Медаки большей частью сами сочиняют свои сказки, потому что аудитория их не довольствуется тем, что исстари ходит в народе, и требует новых. В турецких сказках преобладает воображение, в итальянских – юмор. Трудно человеку с здравым рассудком, представить себе какие чудеса происходят в турецких сказках: в иных нет и тени правдоподобия; а турки слушают, положив в рот палец удивления, и до того слушают с напряженным вниманием, что если хитрый медак остановится на любопытном месте, – что он всегда почти с намерением делает, – то его засыплют парами, только бы продолжал, а поупрямится, так, пожалуй, на него посыплются и удары.

Сказочники неграмотны и потому-то может быть они избирают предметом своих насмешек площадного писца, так же часто как и жида. – Площадный писец составляет действительно разительную противоположность со сказочником. Неподвижно сидящий где-нибудь на площади с чернильницей и тростниковыми перьями за поясом, с огромными очками, вздетыми на нос, сухой, голодный, желтый, он столько же походит на медака, сколько старый муэзин на кружащегося дервиша.