– В нашу ладью, – говорил мне Ивак, – приспело два человека, с наказом от самого Нассау, честить их как старших, особенно одного из них.

– А как его называть? – спросили мы проводника.

– Павлом.

– А величать?

– Он не православный, так и отчества нет.

– Так есть какой-нибудь чин, бригадирский, что ли?

– Чин не бригадирский, а высокий.

– Что ж по чину, или попросту, Павлом звать?

– Так Павлом и зовите.

Павел был одет попросту, как и все мы; только оружие было славное; собой бравый, маленько с проседью, но еще совсем дюжий; работать силен и дело наше крепко разумел. Только взошел на ладью, давай ворочать все по своему: осмотрел снасти, оружие, боевые снаряды, пожурил кого следовало, похвалил иного, все чрез своего толмача, который только и горазд был на то, чтоб передавать речи от одного другому; потом втащил на борт лодчонку, приладил к ней руль, прибрал пару добрых весел, обвернул их тряпьем и, сделав все как следует, присел поотдохнуть.

Здесь, следуя исторической точности, должны мы оговорить слово Запорожец. Хотя Ивак любил называть себя и своих того времени этим дорогим его сердцу именем; но Запорожская Сечь, как известно, уже не существовала. В 1775 году, она была нежданно, без шума окружена и, так сказать, прикрыта отрядом генерал-поручика Текеллия: вслед затем манифест Императрицы Екатерины II возвестил, что «нет более Сечи Запорожской в политическом ее уродстве; а место, жилища и угодья оставлены для постоянных и отечеству на ровне с другими полезных жителей и причислены по способности к Новороссийской губернии».

Впоследствии, многие из Запорожцев перешли в турецкую империю и участвовали в войне 1788 года; оставшиеся верными были употреблены в дело с нашей стороны, как опытные мореходцы. Замечательно, что в течение всей войны не было измены ни с той, ни с другой стороны, и Запорожцы сражались друг против друга с исступленной храбростью.

– Тем временем, – продолжал Ивак, – стало смеркаться; подали ужинать; Павел присел к нам в кружок возле миски; ел и балагурил как свой. После ужина выдал нам двойную порцию; мы развеселились и затянули песню, да песня вышла заунывная; уж так видно создан человек, что подчас хоть и весело ему, а сердце ноет ненароком, как будто чует беду или вспоминает о ней. Наш Павел слушал, слушал всей душой; словно ею хотел угадать смысл песни… и не выдержал новобранец! Как ни скрывался, а не я один подметил слезу на глазах его. Что ж! Оно и не стыдно уронить слезу на чужбине: всяк знает, что ни от чего другого, ни по ком другом, как по родине. Вот хоть бы и я: век изжил, как собака, на чужой стороне, чуть помню, да где! И совсем не помню, – знаю только по рассказам Днепр; да душа-то крепко помнит его; она знает откуда пришла, туда и просится. А казалось, чего бы? И тут было приволье, река – глазом не докинешь с берега на берег, рыбы вдоволь, плеса – что озера, и небо то ж и вольности были: свой бунчук, свое знамя; не были раями; у нас были раи, и веру нашу чтили… да Днепр-то наш! Да наша слава казацкая! Ах, только, горько брате!.. Уж лучше бы не вспоминать, да так к слову пришлось.