Вы дошли по моей милости до гостиницы; усталые, разгневанные, вы уже не разборчивы в выборе да и не из чего и выбирать; все на один лад, кроме английской, где, конечно, всего лучше, но где все занято и за все платят втридорога; вам, наконец, отвели комнату, – голландский червонец в сутки, со столом и прислугой, – это общее обыкновение константинопольских гостиниц, кушаете вы или нет, – это ваше дело: а червонец платите, так и на всех пароходах.

Надо вам сказать, что такое дом в Константинополе? Дома строят в Константинополе так; поставят столбы, а между столбами забьют глиной или заберут досками, – вот и дом. – Из таких материалов и ваши комнаты; кругом окна, а в окнах щели. Вы жметесь, вам холодно, гадко; камерьеро, слуга, грек или армянин, который не понимает ваших слов, но привык к жестам; он сейчас смекнет, в чем дело и приносит мангал; вы указываете на голову, желая от него узнать, не угарно ли? Камерьеро, не говоря ни слова, выносит мангал и более к нам не возвращается.

Вы рады поскорее добраться до постели. Постель чистая, опрятная, правда, холодная, но вы скоро нагреете ее своим воспаленным телом; близко к полуночи; шум на улице стихает; ваши глаза смыкаются. Вдруг, откуда ни возьмись унылый звук шарманки: близ лежавшая собака, – в Константинополе у каждого одушевленного и не одушевленного предмета собака, – собака разжалобилась, завыла, ей подтянула другая, третья, еще и еще, и поднялся страшный вой. Тщетно закутываете вы голову; адский концерт преследует вас и во сне. Вот, наконец, затихла шарманка, затих и вой; но пробужденные, раззадоренные собаки не совсем притихли, вой превратился в лай, иные были привлечены общим гвалтом из другой улицы и с этими завязалась драка; на шум сбежался чуть не весь квартал собак; щенки сильно страдали и визжали благим матом. Но к рассвету и эта кутерьма стихла и сладкие грезы уже начинают убаюкивать вас и негой расправлять изнывшие члены: вдруг раздался у самого дома вашего такой крик, от которого вы невольно вскочили; за ним другой, третий. Как сумасшедший бежите вы к окну, полагая, что на дворе пожар или тревога: ничуть не бывало: это продавец айвы, или зелени, или молока, или какой-нибудь другой дряни взывает к покупщикам… Вы думаете, что от этого нечего еще приходить в отчаяние, ошибаетесь! Значит, вы не слыхали этого адского late bono, или каймак, эй, хельва; салепе салепе! И откуда почерпал носильщик эти страшные звуки: грудь человеческая не в состоянии породить их; должно быть из преисподней самого ада.

Затем, если вы не имеете крепкого сна, то лучше и не ложитесь; потому что крики уже не смолкнут до полуночи, и какие крики! Ведь не все на один лад; и носовые и гортанные, и на распев; и умоляющие, и отрывчатые, повелевающие; как например. Эй! Эй! Каймак и т. д., но повторяю, все забывается под этим светлым небом, навевающим теплоту, благорастворение воздуха, при виде чудной панорамы города и его окрестностей, при необыкновенном настроении духа.