Матросы сидели в кружке, на палубе и ждали праздника Воскресения Христова: это были иллирийские славяне, все наши по вере. Они толковали о каком-то портовом городке, который вырос на их глазах, может быть о Браилове. Старый матрос сказал: «Что ни говори, а правду люди молвят: где поселится дедушка-кузнец, там быть торговому городу».

– А что это за дедушка?

– Кто его знает! Говорят только, что он как придет, так и зачнет ковать, а уж зачнет, так не оставит пока не покончит работы.

– Что же он кует?

– Кует сначала железо, потом медь, потом серебро, потом уж золото. – И старик говорил с убеждением самовидца, а матросы слушали с безусловной верой.

– Что же нибудь он да мастерит; нельзя, чтобы даром металл тратил. Не знаешь что? – спросил я.

– А Бог его ведает. – Знаю только, что не раз доходило и до меня с берега, тук, тук, тук. – Трудись, старик, – думал я, – трудись: будет толк.

– Может быть, кует деньгу, – сказал один из матросов, – чтобы приманить народ.

– Может быть, – отвечал другой.

– Нет! говорят, кует все кольца для цепи.

– Так, стало быть, для якоря.

– Стало быть так!

И вопрос был решен положительно и почти так как мы его здесь изложили.

Полночь. Две городские пушчонки возвестили, что настал Светлый праздник; с нашего парохода отвечали им. – Сотни огоньков, устремленные к одной цели, к греческой церкви, замелькали в городе. Между матросами все стихло; они молились, обращенные со своей простой, но теплой молитвой, к востоку. Небо было звездно; залив Дуная неподвижен; все было тихо, благоговейно, таинственно!..

В пять часов утра мы снялись с якоря. Ветер скрепчал. – Дунай был мутен и гадок. Он лежал в уровень со своими плоскими берегами, стелющимися на бесконечном пространстве мертвой, покрытой тощим очеретом, равниной. Только одинокие русские пикеты на левом берегу мелькали быстро перед полетом парохода.

Нечего и говорить, что мы ехали по Сулинскому гирлу, потому что оно одно только и осталось еще судоходным, да и то до того занесено песком и илом, что надобно много искусства и благоприятного ветра, чтобы пролезть между его мелями.

Это был первый рейс дунайских пароходов с начала открывшейся навигации; к тому же пароход вышел в день Пасхи из Галаца, и потому не мудрено, что на нем было всего три пассажира, на так называемых первых местах, даже англичан, необходимой принадлежности каждого парохода, не было.

Часа в два по-полудни, заметили мы целую гряду холмов к стороне моря, и терялись в своих соображениях и догадках, что бы это могло быть!

– Капитан, это что там такое?