Едва полвека протекло после смерти этого чудного человека и он уже представляется каким-то полу-мифом в памяти народной! Малороссийский философ того времени сказал: «Россия – целый мир Божий; Екатерина – разум ее; Потемкин – исполнитель воли Екатерины».

Обращаясь к словам Ивака, мы увидим, что они были общим отголоском того времени. Остроумный де-Линь, очень коротко знавший Потемкина, в письме своем к Сегюру говорит: «Я вижу здесь (в лагере под Очаковым) главнокомандующего армией, который по виду ленив и беспечен, а между тем работает беспрестанно; у которого нет другой канцелярии, кроме собственных колен, другого гребня, кроме собственных пальцев; который вечно лежит, и не спит ни днем, ни ночью, потому что ревность его к пользам Государыни, – а Государыню он чтит выше всего на свете, – не дает ему ни на минуту покою; пушечный выстрел, вне места личного его присутствия, тревожит его, – как вестник смерти нескольких из его солдат. Трусливый за других, храбрый лично, останавливающийся под батарейными выстрелами, чтоб отдать приказания, но более Улисс, чем Ахилл; беспокойный, когда нет опасности; веселый, когда она настает; печальный в радости; несчастный, потому что слишком счастлив; всем пресыщенный, человек, которому наскучило все; угрюмый, непостоянный; то мудрец, то великий политик, то десятилетний ребенок; не мстительный, испрашивающий прощения в неудовольствии, которое причинил, сознающий в себе всякую несправедливость и всегда готовый ее исправить».

– А Суворова, – ты знал его? – спросил я Ивака.

Запорожец покачал головой, задумался, вздохнул и крупная слеза покатилась с глаз его. Глубоко было значение этой слезы на черствых щеках человека, который не любил русских, но не мог не благоговеть к памяти героя. – Этот уже не был для него мифом; этого он видел везде, во всякое время, этот был понятен его сердцу, если не совсем разгадан умом!

Воспоминание подобно еловой ветке: вечно зеленая, зеленая даже и тогда, когда отторгнута от родимого дерева, она служит и эмблемой смерти, усыпая своими колючими иглами путь к могиле, и эмблемой детской радости, возвышаясь светлая и разукрашенная, предвестницей Рождества Христова.

Долго сидели мы безмолвно, погруженные в прошедшее воспоминанием и рассказами старика, который, буйный жилец в былом, уже готов был сложить в могилу свои избитые временем кости и горемычную головушку. Южная ночь застала нас нежданно и прикрыла своим злато-шитым, пышно-шитым покровом. Звезды блестели и переигрывались блеском в своем падении.