Дунай – свидетель многого, но свидетель верный тайне веков, был тих, как эта тайна, и казалось, учил человека нести покойно и покорно дань бытия векам, предоставляя место волнам поколений, и не тревожить пытливым взором глубины времен грядущих.

Мы встали и отправились в избу ужинать. Я было коснулся быта задунайских соотчичей Ивака, но он ловко увернулся от ответа и в свою очередь стал расспрашивать меня, что делается в свете, как человек, который уже не принадлежит ему. Хоть я не имел никакой причины скрывать от него то, что делается в свете, однако, сами согласитесь, что можно отвечать на такой вопрос: мало ли что делается между нами!

– Делаются такие вещи в свете, что и Господи помилуй! – сказал я. – Арарат затрещал и повалился. – Тогда я только что узнал о землетрясении на Арарате.

– Арарат повалился. – И старик покачал головой, как человек, глубоко сокрушающийся о растлении нынешних нравов. Подумаешь, что творится! На что гора Арарат: Ноев ковчег на ней остановился, и та не выдержала.

– Да уж, таковы нынче, брат, люди!

На другой день, утром, мы расстались, довольные друг другом и очень недовольные светом.

Далее, в камышах, я еще встретил несколько шалашей и мазанок в уровень с камышами: тут жили запорожцы, не возвратившиеся в Россию, или русские раскольники, бедные, в уничижении, в вечном страхе от турок. Запорожцы сохранили свою одежду с разрезными рукавами, свои высокие шапки, свои нравы, свой язык: и в беде и горе не покидает казака его добродушная насмешка. Я посетил и прежнее жилище запорожцев, которых боялись подчас сами турки: обширный пустырь! Только изредка торчат черные остовы труб, да обгорелые вехи. Известно, что запорожцы, покидая свои села, зажгли их, а турки ради бессильного мщения, довершили опустошение, прошли бороной по полю, где было село и прокляли его. За неразрешением каких-то споров, турецкое правительство еще никому не уступило этих земель и они остаются необработанными; высокий бурьян и крапива покрывают их. Рассказывают, что несколько собак никак не хотели покинуть своего пепелища и каждую ночь подымали такой вой, что голодный зверь пугался и бежал этого места опустошения; с тех пор оно сделалось предметом суеверного страха для окрестных жителей.

Мы сели на пароход в Галаце. – Еще с вечера, накануне отправления, загнали нас на палубу. Меня оторвали от гостеприимного крова нашего доброго консула, и я в сотый раз имел причину сетовать на австрийские пароходы, которые мало того что дурно кормят своих пассажиров, да еще отрывают их от хорошего ужина.