После обедни мы посетили патриарха. Когда уселись все на диванах, по-турецки, поджавши ноги, подали трубки, патриарху первому, затем митрополитам; после трубки давали кофе и варенье и, разумеется, патриарху первому. Беседа шла на турецкий манер. Каждый хранил свою мысль далеко в душе и только ничего незначащие слова о погоде порой прерывали тишину…

XI

XI

Особенный класс людей портовых городов.

В Константинополе вы увидите таких людей, которых решительно нельзя отнести ни к какому классу в политическом их значении, ни к какой личности в нравственном. Бог знает, что это за люди, откуда они, зачем здесь и чем живут, чем промышляют. День проводят они в кофейной, ночь… если вы спросите где они ночевали, они посовестятся сказать; где будут ночевать, – не сумеет отвечать. В Петербурге таких людей нет или почти нет. Войдите в харчевню: всякий человек носит на челе своем значение. Мужик, чернорабочий, – так уже таков и есть, вы не ошибетесь в его значении; ямщик так ямщик; лавочник так лавочник, сейчас видно. Каждый любит посидеть в приятном обществе, но никто не засиживается, торопится или нет, а все-таки идет к своему делу. В кондитерских есть три-четыре праздношатающихся, но их уже весь свет знает. Правда, в портерной, иногда в кабаке, попадаются неопределенные субъекты, во фризовых шинелях и картузах, иногда во фраках и круглых шляпах, давно потерявших свое значение, но таких мало в Петербурге, еще менее в Вене. В Константинополе вы встретите их на каждом шагу. Если не сумеете их отличить по особенной поступи и наряду на улице, то ступайте в кофейню Перы или Галаты, – там кофейня на каждом шагу, и все на один лад. Войдите, – длинная, сырая комната; скамейки по середине; ряд маленьких столиков вдоль стен, пол грязен и гадок донельзя; в противоположной стороне всегда – растворенная дверь на двор, – без нее бы задохлись в табачном дыму. В эту дверь вы видите все домашние принадлежности, нагроможденные на самом маленьком клочке земли, которой обладает дом, это его роскошь, c’est du luxe: тут вы видите петуха на целой груде кадок и ведер, иногда барана, предназначенного к обеду, которому негде поворотиться; все это очень обыкновенно; вы в кофейной, в кондитерской, лучше которой здесь нет, так извольте пользоваться ей как умеете. В темном углу комнаты, у столика, увидите двух человек, играющих в кости: один горячится и ругается напропалую, другой подшучивает и подзадоривает его: он не боится, что тот его прибьет, нет, он боится, чтоб не заметили, как он плутует, тогда ему не отдадут проигранных денег. Ну, эти, по крайней мере, занимаются делом; у одного – игра – профессия; другой играет пока не проиграется. Если бы вы не слышали их возгласов, вы бы и тут узнали, по тонким чертам лица, по длинному носу, по плутовским глазам, в одном из них, обыгрывающем – грека, в другом, обыгрываемом, серба: этого вы всегда и везде узнаете: наша косточка, не изменима нигде, ни при каких обстоятельствах. Далее, вокруг столика сидит группа, человек пять, вытянув шеи вперед и склонив головы в кучку, к центру столика, о чем-то горячо шепчутся: вы подумаете, что это государственные заговорщики времен дожей в Венеции или Палеологов в Константинополе. Посмотрите, какие славные лица, какие щегольские одежды. Вот этот, например, с длинными, черными как смоль кудрями, впалыми, истомленными глазами, бледным, лицом и широким лбом: он очень интересен; бархатный сюртук, хотя немножко потерт, и подает большое сомнение, что с чужого плеча, но интересный молодой человек носит его довольно ловко, так что вы не заметите ни пятен, ни прорех на нем. Другой в плаще, небрежно обвернутом округ тела: лицо резкое, выразительное, выглядит патрицием; но что-то он кутается, и я готов держать пари, что под щегольским плащом нет рубахи. Кто в пальто, небывалого покроя, кто в щегольской греческой куртке; но каждый имеет какую-нибудь отличительную вещь, которую умеет выставить на вид прежде самого себя; так что, не имей эти люди таких выразительных физиономий, у вас бы не осталось ничего в памяти от них, кроме великолепного перстня на руке одного или огромной кисти на фесе другого и, наконец, неизбежные трубки – трубки всегда и везде.