Я вас спрашиваю, что это за люди? Какой нации они? Вы слышите возгласы на греческом, французском, итальянском, всего чаще итальянском и нередко турецком языке. Чем занимаются они, чем существуют, о чем так жарко, так постоянно спорят, проводя целый день у столика, если дурная погода не позволяет шататься по улицам? И, такими людьми наполнена вся кофейная, и не одна эта, почти все кофейные. Правда, чтобы сидеть в ней целый день, достаточно спросить чашку кофе, другую, что стоит десять коп. асс., чем многие сыты бывают целый день, но куда же они девают избыток этой энергии, которая отражается во всех чертах их лица, во всех действиях? Непонятные люди!

Я как-то спросил о них одного очень почтенного турка, бывшего чем-то вроде частного пристава в Галате: турок сделал презрительную мину и многозначительно махнул несколько раз вверх рукой, всякий раз выше и выше; я покачал головой, в знак своего согласия, и отвечал, что его мудрость совершенно открыла мне глаза, но по правде сказать, ничего не понял из знаков почтенного турка: не выражали ли они того, что эти люди годятся только для виселицы или сорвались с нее и потом пришли в Константинополь. Соображаясь с формой моего вопроса, последний вывод более логический.

Перейдем теперь в турецкую кофейную: народу тоже довольно; но тишина совершенная. Чинно, поджавши под себя ноги, на широких лавках или софах, сидят турки. У каждого в зубах чубук от трубки или кальяна, на величавом челе, в продолжительном глубоком взоре господствует покой и размышление, хотя очень сомнительно, чтобы эти люди о чем-нибудь размышляли, иначе верно придумали бы что-нибудь лучшее для Турции и не заставляли бы за себя думать других; посреди, на возвышении, мангал, как треножник Пифии; медь его блестит как золото; в стороне возвышается пирамида наперсткообразных чашечек, со своими скорлупообразными поддонниками; вообще, опрятность и чистота удовлетворительные.

Тут же, как бы соображаясь с общей важностью, в молчании, торжественно производят бритье головы. Цирюльник обращается с головой своего субъекта, как с кочаном капусты; то положит ее к себе на колени, то вздернет вверх, смотря потому какую часть ему надо брить, то трет щеткой, то гладит самодовольно рукой; вообще, манипуляция его довольно ловка. Замечательно, что хороший цирюльник, если только можно назвать цирюльником подобных артистов, никогда не употребляет при бритье мыла, а за всем тем не чувствуешь никакой боли при его бритье, – это не то что наши брадобреи.

Вот положение этих людей, положение почтенных Османлы – определительно. Цель жизни их – ничего не делать; довольствоваться тем, что у кого есть; не желать высших наслаждений как гарема, бани и кофейной. Рабочий турок сюда навернется ненадолго, разве когда есть рассказчик, которого, впрочем, турецкая полиция не очень жалует, или турецкая музыка, от которой европеец бежит, как от чумы.