Клавдия Васильевна взвизгнула и зажала лицо руками.
– Алексей!
– Молчи!
– А-а-а, та-ак? Вы та-ак? – завопил Покисен, высовываясь в темноту.
И вдруг издалека донесся отрывистый удар, и стянутую заморозками ночь распорол гулкий стон:
– Гук-а-а-а!
И через секунду – еще:
– Гук-а-а-а!
И снова – три, четыре… еще, еще… точно откуда-то с тылу, из города, наступали стрелки.
Чуть освещенные кусты задергались, что-то черное метнулось в стороны от окна, потом все стало.
– Гук-а-а-а!
Покисен вслушался в утихавший плач маленького Отти, вытер лоб и сказал:
– Молодец, Сема, вовремя!
Он поправил очки, нацелился на Щепова, улыбнулся.
– Н-да… Революции у нас, пожалуй, еще нет. Ну, а контрреволюция, как здесь говорят, мал-малá имеется.
Конец Лепендина
Конец Лепендина
В город въехали глухой ночью – как переселенцы – с пожитками на телегах, с плачущим ребенком, усталые от тряски и темноты. Дачу бросили незапертой.
Голосов проводил семью Покисена, заехал на пожарный двор, сдал лошадь и пошел домой. В сенях, когда его впустила нянька, он, как всегда, спросил:
– Ничего нет?