Путешественников поддержали матери. Положение в самом деле казалось критическим.

Однако, к общему удивлению, рыжеусый старшина обратился к главным действующим лицам с таким неожиданным приказом:

— А ну, чтоб сейчас же никакой сырости мне не было! И марш по домам!.. Только имейте в виду: кто еще раз надумает ехать в Казахстан, пусть загодя напишет заявление в отделение милиции, тогда сразу получит путевку…

Всерьез он говорил или шутил, трудно было понять. Но мальчики и не старались вникать. Каждый спешил прикрыть свое отступление маминой спиной…

Шурка Ремзиков остался один. За ним никто не пришел. Но это, видать, не очень-то его волновало.

— Мне тоже идти? — без всякого выражения на лице поинтересовался Шурка.

— А как же, — ответил старшина. — С нами в отделение. — И тут же, словно сочувствуя, спросил: — Спасовала, брат Ремзиков, твоя команда?

— Ну их, — пренебрежительно отмахнулся Шурка. — Раззявы…

Они пошли впереди, я — следом за ними.

В отделении, в комнате инспектора милиции, мы с Шуркой возобновили наше прежнее знакомство. За эти три года Шурка, как ни скептически относился он в свое время к учению, все-таки сумел добраться до седьмого класса. Тут бы ему и выбрать самостоятельную дорогу в жизни, но помешала переэкзаменовка по алгебре. Однако неудача эта не особенно беспокоила Шурку. Чувствовалось, что наука по-прежнему не занимала сколько-нибудь заметного места в его жизни. Но сказать, что Шурка вообще не изменился, было нельзя. Он уже не надеялся, как когда-то, на мать, он жаждал самостоятельности и активных действий…

В семье Ремзиковых (мать — уборщица, отчим Шурки — шофер и еще трое, кроме Шурки, маленьких детей) не было особого достатка, и неудивительно, что детям приходилось не сладко.

Мать много работала, редко бывала дома. Она всегда спешила, не успевая приглядеть за детьми, и всякий раз на ходу наказывала Шурке следить за ними, чтобы не дрались, чтобы не уходили со двора.

Шурка, у которого из-за малышей никогда не было свободной минуты, обычно огрызался:

— Нужны они мне! Сама смотри за ними. Я уроки еще не выучил.

— А что толку? Выучишь или нет, все равно двойки хватаешь, а из троек никогда не вылезаешь, — сама того не понимая, в самое сердце ранила Шурку мать.

— Ну и пусть. И не буду учить. Пускай будут одни двойки… — глотал слезы обиды Шурка.

— Ну и пусть будут, черт с тобой! Я сердце из-за тебя надрывать не стану… Но смотри — узнает отец, он тебя научит.

— Какой он мне отец…

Шурка не помнил своего родного отца. От матери только и от соседей знал, что отец его был человеком, какие редко встречаются: и умный, и добрый, и руки у него были золотые… Отец Шурки не вернулся с войны.