— А Лоркина мать ворожея… — полностью уничтожает он Лорку. — На картах ворожит.

— Ну?! — еще больше удивляюсь я и спрашиваю: — А что еще ты знаешь про Лорку?

— Я про всех все знаю. Про всю улицу…

— А… стихотворение, заданное на завтра, ты тоже знаешь?

Спрашиваю наугад и попадаю как раз в цель: стихотворение на завтра задано.

— Я его утром, до школы, выучу, — беспечно сообщает Шурка и выписывает на небольшой ледяной тропке замысловатые фигуры.

Мы подошли к небольшому домику с красной железной крышей.

— Вот тут Лорка Муравейко живет, — показывает Шурка и, должно быть, желая скорей покончить со своим дорожным знакомством, мчится дальше.

Мотались рыжие уши его старой шапки, мелькали темные латки на красных штанах. И хоть Шурки уже не было, все виделся мне его смышленый насупленный взгляд.

Что-то симпатичное было в этом взгляде.

…Шурка здорово изменился за это время. Вытянулся, заметно возмужал. Даже чуб завел.

На нем была полинялая голубая футболка и закатанные выше колен неопределенного цвета хлопчатобумажные штаны. Черный, непослушный и, как и сам хозяин, неухоженный чуб торчал во все стороны из-под некогда малиновой, вышитой серебром бархатной тюбетейки.

Шурка был босой — и так жарко.

— Ну, что будем с вами делать, орлы? — снова обратился старшина к мальчикам. — Мне кажется, что сначала всем вам нужно заглянуть в отделение милиции. Там быстро решат, кого из вас куда отправить, если уж вам так наскучило жить дома и учиться в школе…

Не успел старшина окончить, как произошло совсем неожиданное. Первым сдался «атаман». Он ринулся к матери и, забыв о своем достоинстве путешественника, завопил на всю привокзальную площадь:

— Мамочка, я больше не буду-у-у!..

Это словно послужило сигналом к отступлению для других. Узкоплечего «атамана» с полевой сумкой на боку поддержали остальные.

Капитуляция была самая позорная.

Один только Шурка Ремзиков, брезгливо скривив толстые обветренные губы, независимо смотрел в сторону, всем своим видом показывая, что нести ответственность за это бесчестье он не собирается.