Дня через три после разговора Шурки с матерью во двор к Ремзиковым забрался чужой петух. Ни у кого на всей улице не было такого голенастого дурня.

Малыши погнались за петухом по двору. Шурка, засунув два пальца в рот, дико свистнул вслед. Вместо того чтобы бежать со двора, петух как-то смешно присел на месте, совсем как старая курица, потом кинулся в хлев. Через несколько минут, страшно напуганный, он сидел на руках у Шурки, напрасно пытаясь взмахнуть крыльями. Шурка даже слышал, как часто билось испуганное петушиное сердце: тук, тук, тук…

Как раз в этот момент в воротах показался Казик Бондарев, пришел звать Шурку мяч погонять. Увидев петуха, Казик на какое-то время забыл про футбол и спросил:

— Это вы купили?

— Да нет, чужой приблудился.

— Чей?

— Да не знаю. Говорю, приблудился. Малыши погнались за ним, а он в хлев… Там я его и поймал.

— Давай продадим! — предложил вдруг Казик.

— Зачем? — не сразу понял Шурка. — Он же от кого-то удрал.

— Ни от кого он не удирал. Ты видел такого на нашей улице?

— Не видел, — неуверенно ответил Шурка и в свою очередь поинтересовался: — А что купим?

— «Что купим, что купим»! — передразнил Казик. — Что захотим, то и купим. Конфет, мороженого. И малышам принесем.

— Спиннинг купим!.. — Семилетнему Шуркиному брату возможности, связанные с выручкой за петуха, казались неограниченными.

— Спиннинг?!

Об этом Шурка и не подумал.

Через полчаса они уже были на рынке. Шли смело, никого не боясь: впереди Казик, позади Шурка, держащий обеими руками петуха.

Покупательницы одна за другой брали петуха, прикидывали на вес, но почему-то быстро возвращали его назад. Одни говорили — старый, другие усмехались и называли ребят торгашами, третьи спешили и вообще ничего не говорили, провожая мальчиков и петуха невнимательными взглядами.

Шурка и Казик прошли весь рынок и незаметно оказались около продавщицы мороженого. Пекло солнце, обоим хотелось пить, хоть бери да отдавай петуха за две порции мороженого.

— Люди добрые, гляньте — да это ж мой петух! — раздался вдруг над Шуркиным ухом крикливый женский голос. — А я иду и думаю: что это у Ремзичихи за надобность такая, что она хлопца послала на базар с петухом?

Пышная, как гречневая оладья, рука, что прилипла к его худенькому плечу, и этот крик на всю площадь чуть не до земли пригнули Шурку. Он побелел и не мог вымолвить ни слова: перед ним стояла соседка, толстая женщина с красным, словно налитым брусничным соком, лицом. Круглый год не вылезала она с рынка, каждый день сидя там на одном и том же месте.