— Так точно, слышу.

Федя ушел. Директор и парторг сидели молча, не глядя друг на друга.

— А ты чего не уходишь? — Слепов пожевал бледными губами. — Говорил, дел много, а сам сидишь. Навестил меня, и ладно. Иди, работай.

— Успею, — спокойно ответил Майский. — Ты лучше вот что скажи, Иван Иванович, какая у тебя болезнь?

— Простуда, — чуть усмехнулся Слепов, потирая острый, в серебристой щетине, подбородок. — Не веришь?

— А это, — Александр Васильевич кивнул на бутылку, — лекарство от простуды?

— Не твое дело, директор, — Иван Иванович отвел глаза в сторону.

— Нет, мое, парторг, мое! И скажи, что все это значит? Не являешься на работу, пьешь, даже не бреешься. Что это значит, я спрашиваю? Выговор хочешь заработать? А могут и из партии исключить…

— А то и значит, — резко перебил Слепов. — По-твоему, парторг не человек? У него нет души, нет сердца?

— Глупости говоришь. У него и душа, и сердце должны быть. Только душа — чище, светлее, отзывчивее, а сердце — больше, добрее, чуткое сердце.

— Ага, — обрадовался Иван Иванович, — вот ты и сказал, что надо.

— Не понимаешь? Ну, дальше, дальше.

— А дальше вот что. Земцов-то Петр Васильевич не зря тебе говорил про свои опасения. Арестовали его.

— Врешь! — почти выкрикнул Майский и встал в сильном возбуждении. — Врешь! Не может этого быть.

— В другое время, директор, я съездил бы тебе по физиономии за такое слово, — спокойно сказал Иван Иванович. — Не забывай, что я старше тебя на двадцать лет и так говорить со мной не позволю.

— Прости, Иван Иванович, мне стыдно за свои слова. Случайно вырвалось, погорячился, виноват. Но сам посуди, услышать такое… Откуда ты узнал о Земцове?

— Позавчера звонила его жена, Полина Викентьевна. Спрашивала тебя, но ты уехал на вторую драгу.

Майский сел, запустил пальцы обеих рук в волосы.

— Какая дикость. Петр Васильевич, кристальной чистоты человек, враг народа. Что же это такое? Что? Иван Иванович, объясни ты мне, наконец, я ничего не могу понять. Ты старше меня, умнее, опытнее. Скажи, что происходит?

— Спокойнее, директор, спокойнее. Нервы-то у тебя хуже моих, шалят, — ласково сказал Слепов, и, взяв бутылку, наполнил рюмки. — На, и успокойся. А потом подумаем вместе.