И он помог пылкому недотепе забраться в фургон, оклеенный рукотворными афишами.

— Там темновато, но к вечеру будет керосиновый фонарь, чтоб не так мрачно… Устроились?

— На этом ящике можно?

— Где брезент? Нет, лучше не надо. В нем, видите ли, едет бо́льшая часть нашей труппы. И наверно, лучшая.

— Виноват… не понял.

— Куклы там, Ваше Высочество.

Потом Желтоплюш отошел к Марте, и они пошептались немного:

— Иди туда, к нему. Я буду править. Он, похоже, единственный мужчина, к которому я не буду тебя ревновать.

— Желтоплюш… а ты веришь, что он принц?

— Конечно. Кто еще может себе позволить быть таким лопухом? — И он взобрался на козлы. — Давай, Марта, ехать, а то не жди покоя, пока не выберемся из этих окаянных мест…

5

5

Смеркалось.

Из леса наконец выбрались без новых приключений. Лежала впереди проселочная дорога, висел над ней тощий и зябкий месяц.

— А знаете, что это был за лес? — Желтоплюш оглянулся на полог фургона. — И не спрашивайте, дело к ночи — я не скажу, а то люди вы впечатлительные, еще кричать во сне станете…

— Да ты сам вскрикнешь сейчас! — перебила Марта, высунувшись из полога. — Его Высочеству знаешь куда надо? К королю Абидонии! С визитом!

Желтоплюш изменился в лице, но потом решил отшутиться:

— Это как же… в одной туфле?

— Нет, теперь это невозможно, я понимаю, — прозвучал скорбный голос Пенапью. — Но возвращаться в Пенагонию — это же в сто раз дальше? Боже правый, как это все неудачно… нелепо…

— Когда грабят, это чаще всего так и бывает, — заметил Желтоплюш. — Мы с Мартой, Ваше Высочество, тоже не прочь на абидонской земле оказаться: она как-никак моя родина… Да нельзя.