Нужно ли говорить, что куклы в руках у Марты по-настоящему ожили — на потеху одним, на устрашение другим? Кое-кто даже покинул таверну, чтобы не стать соучастником столь опасного дела…
Желтоплюш тронул за рукав Патрика:
— Мне только что сказал наш пенагонский друг, чей вы сын…
— Он и мне это сказал, — отвечал Патрик задумчиво, — оттого и веселье не очень-то мне дается… Выходит, я —
— А принцам необязательно ходить в черном и чахнуть от тоски! Мы с вами дружили в детстве, Ваше Высочество! Вы вечно крутились около отца моего — Жан-Жака Веснушки…
Патрик всматривался в него:
— Я вспомнил. Думаете, сию минуту? А вот и нет — раньше! Когда мы с Марселлой, — он накрыл ее руку своей, — ваш кукольный театр прятали…
А снаружи продолжали старательно горланить песню о путанице:
Трактирщика оттеснили от его собственной стойки зрители кукольного театра — Марта развернула его именно там. Трактирщик тянулся разглядеть что-нибудь за их спинами, когда к нему прицепился Пенапью:
— Сударь, ну признайтесь: стыдно вам за давешнее? За тот завтрак, каким вы нас угощали?
— Не докучайте, господин хороший, некогда мне! Вы — народ пришлый… вас забрали и выпустили. А нам тут жить!
— Вы как-то странно выразились: будто жизнь — это тюрьма! И если ты не узник, то стражник…
— Да, да! — гаркнул хозяин таверны. — Это не мною заведено!
— Патрик! — страдальчески воскликнул Пенапью. — Патрик, послушайте, что говорит этот человек. Если он прав… я не знаю… тогда жить — никакого удовольствия, надо все переделывать!
А упорная песенка завершалась так:
38
38
Дубовый зал. Задохнувшись, вошла сюда Альбина:
— Они вернулись! Вернулись… только, наверно, они сверху войдут…