34

34

В Дубовом зале была атмосфера разброда и неуверенности. Проиграв один раунд Удилаку, Канцлер собирался с силами: он не раскиснет, как этот горе-монарх, которого хоть ложками собирай… — внушал он себе; он еще способен показать им всем…

— А куда подевались оба принца — и заграничный, и наш? — спросила Альбина. — Кстати, Патрик-то сам знает, кто он есть?

— Оповестят, не волнуйся… — грызя ножку куропатки, отвечала Оттилия (у нее у одной был сейчас аппетит). — Такие вести — они как пожар! Вот только мамуля твоя сидит спокойно. Не знает и не хочет знать, чем за корону ее плачено. Чистенькая!

— Оттилия! — грозно окликнул ее супруг. — Прикуси немедленно свой язык!

— Да? Чтобы этот грех только на нас висел? Черта с два! Флора же верит до сих пор в сказочку про лесных разбойников… Нет уж! Король сам выведет королеву из ее приятного заблуждения? Или мне это сделать?

— Я — сам… — простонал Крадус. — Нет, не могу… Нет, скажу… оно сейчас само скажется… ой-ой-ой…

Канцлер показал Оттилии на голову, а затем выразительно постучал костяшками пальцев по дубовой обшивке колонны.

…Но что так коверкало или пучило Крадуса? Он кружился на месте, он совал себе в рот кулак, потом отхлебывал из графина и, не глотая, стоял с раздутыми щеками. Он был очень-очень странен — и прежде всего самому себе.

Альбина пыталась сложить все вместе… Слова Оттилии; Канцлер, испуганно сигнализирующий, что она — дура дубинноголовая; плюс эти папины странности…

— Мама! Мамочка… Я, кажется, поняла! — чужим деревянным голосом сказала Альбина. Она раскачивалась, как китайский болванчик, — нет, гораздо быстрее…

— О боже… — Тут и королеву осенила страшная догадка. — Вы трое… убили Эмму и Анри? Вы это сделали? И ты, лошадник? Ты взял этот ужас на себя… на душу свою?

Апельсиновая вода забулькала в горле Крадуса и фонтанчиком вырвалась из него:

— Что значит «я взял»? План был его… — И рукой, и подбородком указывал он на Канцлера. — А сделали два висельника, которых так и так ждала петля за разбой. Ну а мы им жизнь пообещали… После-то все равно, конечно, повесили…

— «План был его»… — передразнила Оттилия. — Да какая разница, если вы были «за», если плоды достались вам первому! Гуманист лошадиный! Твердил одно: пусть режут, пусть стреляют, лишь бы кони королевские уцелели…

— О чем вы, безумные? — с перекошенным лицом, подбегая к каждому, никого не минуя, вопрошал Канцлер. — Зачем это ворошить? Кому это выгодно?!

Но король на свояка не реагировал; его свояченица завела:

— Нет уж, раз она про коней начала — пусть договаривает! Один из этих скакунов — да, мною сбереженных, мною! — вынес оттуда и сам доставил во дворец мальца, несмышленыша…