Старый шарманщик с попугаем не понимал, в чем дело: еще час назад все шли мимо лотерейного счастья, а теперь — налетели вдруг:

— Молодые люди! Почему вдруг такая вера моему попке?

— Странный вопрос, папаша… Он разве брешет у вас? Не выдает счастья?

— Выдает, выдает! — заторопился старик. — Самое безобманное. Лучшее в мире счастье!

В дело была пущена пиротехника: бумажный змей, и даже не один, превратили в комету; хвосты их искрили и пылали в хмурых абидонских небесах, обычно и на звезды-то скуповатых… Но в эту ночь у каждого четвертого имелся факел в руке! А вот и наши герои: на дворцовой площади Удилак подсадил в карету Марту; а еще за минуту до того она получила одномоментно красные цветы — от Пенапью и длинный бутерброд, кажется, с ветчиной — от Патрика. Бутерброд они с Желтоплюшем сразу порвали пополам.

По дороге Патрик отмечал: расшевеливаются абидонцы помаленьку… меньше угрюмых лиц, меньше заспанных…

— Вот вы на толпу смотрите, а я вижу вас четверых — и спасибо, мне и довольно, — сиял Пенапью, смущенно объясняясь в любви спутникам.

— А куда мы едем все-таки?

— Неизвестно. Удилак одно твердит: веселиться!

Где-то стравили двух петухов, сделали ставки — и вот взлетели над побоищем пух и перья! Всеобщий энтузиазм очень был выгоден ловкачам-карманникам: тренированные их пальцы освобождали некоторых болельщиков петушиного боя от их родимой собственности, от кошельков. А песня накручивала путаницу все гуще:

Возле таверны кто-то привязывал куклу Поэта к стайке воздушных шаров, рвущихся в небо.

— Как, вы совсем его отпустите?

— Зачем? На веревочке…

— Смотря что за веревочка. Если длинная — почти свобода, считай! — сказано было под общий хохот.

Марселле дали бубен, и она вышла в круг для сольного танца. Кто знал за ней смелость такую и такие способности? Некий художник стал тут же набрасывать ее портрет. Ревниво следил за его углем принц Пенапью.

36

36

Дубовый зал. По пустынной части его бродила принцесса Альбина. Ей, как и всем начинающим думать, легче делать это вслух:

— Столько лет в меня был влюблен не кто-нибудь — принц… А мне внушали, что он убогий… и что приблудный какой-то, на птичьих правах… И как влюблен-то был! Надарил столько стихов… ими весь дворец можно обклеить, изнутри и снаружи! А я разве ценила?