— …Который потом неделю метался в жару… — на полуфразе подхватила очень бледная Флора, — душа его маленькая просилась на небо, к маме…

— Но встал же он — и ничего плохого, к счастью, не помнил. Начисто! — Крадус будто не понимал, о чем горевать: потом-то все в норму пришло…

— Да… И начисто потерял речь. Ни в пять лет не заговорил, ни в семь, ни… — Королева откровенно плакала.

— Заговорил зато сегодня — чего ж рыдать? Радоваться надо…

От омерзения и страха Флора закричала — будто крыса была перед ней, а не муж:

— Не приближайся ко мне! Ступай в конюшню… Хотя, если бы кони знали, и они от тебя шарахались бы…

Флора сняла с себя алмазный королевский венец. Ну хорошо, не крыса, нет. Всего лишь маленькая дохлая мышь. С таким ощущением положила она корону на пол. И ушла прочь…

— Скажите, страсти какие! — Оттилия не верила сестре ни на полмизинца. И не могла мириться с тем, что такой предмет — на полу. Подняла. — Если эта штучка кому-то не по размерам или не по силам, ее всегда переиграть можно… верно, Давиль?

В ответ Канцлер лишь чихнул и дернул шнур звонка, которым вызывают слуг.

— Грязь! Грязь, грязь и грязь… — бормотала принцесса Альбина.

Явился дворецкий в марлевой повязке на лице.

— Что это вы… в наморднике? — поинтересовался у него Канцлер.

Разве когда-нибудь в прежние времена прозвучал бы такой ответ слуги? Да его тотчас отвезли бы в лечебницу для помешанных!

— Говорят, от вашей светлости грипп ползет… особенно какой-то вредный, — молвил дворецкий, не слишком смущаясь. — Нельзя мне его подцепить, у меня внуки…

— Так вот, милейший: хуже всех чувствует себя королева, только что покинувшая нас. Дворцовой страже — мой приказ: изолировать Ее Величество в личных ее покоях, установить карантин…

— Так сегодня мы же без всякой стражи, ваша светлость. Голенькие как бы. По приказу Его Величества гвардия гуляет, Удилак их увел…

— Что-о? — переспросил Канцлер. — Что-что?!

Пониманию мешала целая серия чихов: сперва три, потом еще четыре…

— Вы платочком бы заслонялись, ваша светлость… — брезгливо посоветовал старый дворецкий.

— Да у него не такой насморк, — опять не удержался Крадус. — У него — антилирический!