Они повернули направо и скрылись в аллейке, проложенной в чащобе виноградника.

А из цветущей жимолости вышел на солнышко Коверни и выпустил приятеля:

— Слыхал, Эжен? Как, думаешь, будет называться эта личная яхта принца?

— «Золушка»? Угадал?

— Это нетрудно… раз надо форму туфельки повторять! Впервые в истории судостроения! Но вот угадаешь ли, кого еще сюда несет? — И он буквально за шиворот силой увлек Эжена за собой в прежнее их укрытие. Такую беспардонность Арман объяснил детским словечком, которое — в переводе с пухоперонского — звучало как наше «атас!».

Сюда шла дамская троица: мадам Колун с дочками Колеттой и Агнессой. Очень было полезно женихам услышать несколько фразочек из их речей, для посторонних ушей не предназначенных…

Чья пропажа?

— Значит, так, девочки. Все должны видеть, что это наша пропажа, наша — даже больше, чем ихняя! Так что, если Эжен с Арманом прилипнут, — вам не до них… у вас горе-тоска-кручина… вы не просыхаете от слез… Я вам про генералов новеньких говорила? Не мужчины, а шоколад с ромом! Поэтому с той парочкой — тверже и гордей!

— Ну кто выражается так? — устыдилась Колетта материнского невежества.

— А как? — спросила мадам Колун. — Твердей и горже?

Сестры залились смехом.

— Вы потише хихикайте: не смеются тут! В последний раз смеялись знаете когда? Когда ваших двух женишков одним тянитолкаем сделали, — напомнила дочкам мать.

— Ну что я могу сделать, если мне смешинка в нос попала? — оправдывалась Агнесса, снова прыская. А Колетта, заразившись от сестры смешинкой, предложила подняться и пересидеть в зимнем саду, а еще лучше — в королевской библиотеке: если надо тоску изображать, сказала она, книжки ее лучше всего нагоняют…

Когда дамы удалились, заросли жимолости опять выпустили мужчин. Коверни был взбешен, Посуле выглядел скисшим.

— Понял, как дела нынче делаются?

— Почти. Понял все, кроме «тянитолкая», — кто это, Арман? Зверь такой?

— Не знаю. Знаю одно: такую тещу я уступаю новеньким генералам без боя! Не желаю, чтобы со мной обращались «тверже и гордей»! Гордей!