— Зачем? — злобно хохотнула она. — Еще позавчера было все готово, оказывается! Испек! Если бы, кроме меня, кто-нибудь увидел это… я не знаю, что было бы! Его приволокли бы в наручниках! Чтоб он языком слизывал эту гадость свою!

— Господи!.. Что ж там такое нарисовано? — Филипп крепко тер себе лоб, заставляя себя вообразить «покушение» кистью. — И где сейчас этот портрет? Вы оставили дома?

— Вот вы уже за него испугались — да? Не надо. Я же говорю: пошла у вас на поводу! Вспомнила эти слова ваши: «Каливерния будет им гордиться…» И никому не показала пока. Пока — ясно? Пока вы мне не объясните, зачем он это сделал… за что меня так…

— Где же портрет?!

— Подождите! А если не сможете объяснить (если даже вы не сможете — при таком к нему отношении), то пусть он пеняет на себя… ваш гений! А пока получается, что я его от самой себя спасаю!.. Ради вас… ну и немножко ради Каливернии. Да и то — потому, что для меня это сперва головоломка все-таки, а оскорбление — уже потом…

Она смахнула на пол какие-то программки и бумажки Кеглиуса, чтобы раскрыть на столе громадную черную папку, которая до этой минуты стояла, прислоненная к ее креслу. Филипп увидел замечательно написанного пса Вергилия и фигурку Инфанты почти без лица: художник сдирал, счищал лицо мастихином, а сверх того еще и поставил на нем размашистый крест, или, вернее, большую букву Х. Края самого холста говорили о том, что его грубо и нервно вырезали ножом.

— Послушайте… Но это ни о чем не говорит! Автор недоволен своим черновиком — только и всего… Он ищет!

— Что?! — Девочка расхаживала по кабинету, как ее пантера в клетке.

— Как — что? Сущность вашего характера… идею вашего лица! Со своей стороны, я подтверждаю, что это не так-то легко найти…

— Да?! А вы не туда смотрите! Здесь он и вправду еще искал… — Из-под холста она вытащила другой: в папке было два, оказывается. — А здесь — нашел уже!

Там был нарисован… скорпион!

Филипп молчал, обхватил себя скрещенными руками за плечи: ему стало зябко.

Потом он кинулся к двери, открыл ее и слегка успокоился: директорский кабинет имел входной тамбур, а там никого не было.

Затем он продолжал смотреть на злое насекомое, изображенное так памятливо и так беспощадно… Словно это сделал ученик Босха, по совместительству являвшийся энтомологом!

— Как он посмел, а? Почему вы молчите?! — Разгневанность Инфанты сменилась вновь горькой обидой и слезами, которые прямо-таки брызнули. — Может быть, вы согласны?! Может, и по-вашему, я — скорпион?! Ну, скажите, скажите мне еще раз, что он гордость Каливернии…