— Пока не забыл: ее настоятельное желание — чтобы и труппа и публика знали ее под фамилией матери покойной — Беанчи. Не хочет подобострастия и фальши. Я подумал: что ж, если удастся такая конспирация и утечки не будет — у нас, по крайней мере, есть шанс сохранить на плечах голову… в случае провала, конфуза… — кисло-кисло улыбнулся толстяк. — В общем, вы понимаете, что это игра с огнем? Но едва я так подумал, — принесли почту, и с ней свежий номерок нашего самого многотиражного…

Он расправил глянцевую трубочку журнала, которым все время помахивал. На обложке Инфанта дразняще улыбалась за плечом Президента. Сам же Бартоломео Тианос, всегда задумчивый перед фотообъективами, на сей раз посвящал свое глубокомыслие Дон Кихоту: перед ним стояла платиновая фигурка идальго.

— Чего же тогда стоит псевдоним? — спросил Филипп.

— Друг мой, выясняйте сами, это ваша меценатка и ваша актриса! Не обязана она все продумывать в свои пятнадцать лет… быть последовательной… — Кеглиус поднялся и стал затравленно глядеть в окно. Там по-прежнему маршировали дети. — Ее привезут, имейте в виду, к часу дня. Воображаю, сколько здесь будет мальчиков из Легиона! Причем — каждый день. Мы станем почти филиалом этой славной организации… Нет, нет! — без паузы закричал он на двух рабочих сцены, которые сунулись в фойе с большой прямоугольной рамой.

— Извольте обойти кругом!

Те исчезли.

— Сеньор Кеглиус… вы думаете, я согласился спьяну? Я ведь не должен был? — спросил Филипп у его жирной унылой спины. Спина вздохнула.

— Не согласиться мог ваш герой. В сказке! Но сами-то вы здесь — и какая же у вас свобода выбора? Впрочем, ваши друзья-актеры тоже: вдруг воспарят, как на облаке, и бурлят… ломают копья! Умилительно! Месяц спорили — оставаться ли театром, превращаться ли в варьете… словно от них зависит! Всегда говорилось «актеры — как дети», но сейчас и дети — видите? — тянут носок… Я просил их собраться во внутреннем дворике, наших беби… Да, но сначала дайте мне, что вы там набросали — насчет распределения…

Филипп вытащил листок, а директор — очки и вечное перо.

— Радость моя!.. но этих троих у нас нет уже! Я, растяпа, не предупредил… Вот наша труппа! — Он мигом извлек и растянул гармошкой книжечку актерских фото…

— Кого… нет?

— Вот их! — Толстяк обвел, затянул чернильной петлей три фамилии.

— Все держалось же на них! Проклятье… Куда ж они делись?

Кеглиус внимательно осмотрел сказочника:

— Вы настаиваете на вашем последнем вопросе?

Филипп отвел глаза. И всхлипнул. Толстяк сдавил его руку:

— За Кору я боролся… даю слово. Я все перепробовал…