— Пробовала. Они записали себе фамилию, обещали выяснить. Я два раза пробовала — а сколько я могу приставать? Они, знаете, не обожают, когда я лезу в такие дела! — торопливо оборонялась она, проговариваясь. — Они пошутить со мной любят… поухаживать… подарить какую-нибудь финтифлюшку…
— Ну да, вроде пантеры. А дальше что было?
— Очередной сеанс. Я думала — предпоследний. Ваш Рикардо Делано пришел, по-моему, пьяненький! Да-да. Разговоров я от него не ждала уже, он просто чемпион молчальников, так что я врубила музыку… А по телевизору был бокс, это я врубила беззвучно… Вдруг этот Рикардо подходит к моей системе и давит на «стоп»…
Сценка с легкостью восстанавливалась — не только перед ней, перед Филиппом тоже.
…Художник прекратил музыку, аккомпанирующую боксу. И повернулся к Инфанте. У него и впрямь нетрезвые глаза. Он неуклюже кланяется:
— Спасибо, сеньорита. Благодарствуйте. Вашими молитвами мой мальчик освобожден…
— Вот видите? Я рада. Ну, поздравляю вас…
— Вчистую освободили. Как раз накануне дня его рождения. За день до девятнадцатилетия.
— Такой еще молоденький? Надо же… Ну тогда я сразу и с тем, и с этим поздравляю. Выходит, свой портрет я отработала? Нет-нет, я не в том смысле — вам заплатят, конечно… вам прилично заплатят, но я — отработала?
Он молчит. У него набрякшие глаза, у него плетьми висят руки, в правой он зажал две кисти, которыми нехорошо, неприятно скрипит. Все это пугает Инфанту. И она вежливо спрашивает:
— Вас не раздражает музыка?
Он молча врубил ей «систему».
И продолжался бокс.
И ей нравился этот новый диск.
А художник работал, не беспокоя ее больше неподвижностью своих красных глаз… вторым смыслом своих медленных слов… И она их забыла.
— Приехали, сеньор. Улица Серебряных Дел Мастеров, — объявил таксист. Филипп сказал «Да-да», но продолжал сидеть в оцепенении.
— Что с вами? — тронула его за плечо Инфанта. — Платить думаете? Потому что у меня никаких денег нет…
— Да-да, — повторил он и, рассчитываясь, произнес каким-то новым для него, плохим голосом:
— Слушайте… а