– Боже сохрани, да, мадама. – Ее смех стал громче. – Много сады, о, слава богу, много. Но не такие. Я жить тут уже двадцать лет и ни разу не видеть ни одного лебедя.

Мэри не ответила. Она слушала, что говорит Росита, но сама была далеко отсюда – безучастная, внимающая таинственному зову будущего.

Она встала, накинула пеньюар. Как и сказала Росита, день выдался чудесный. Было уже довольно жарко – во всяком случае, так показалось Мэри. Голова у нее странно кружилась. Когда ее взгляд остановился на синем море внизу, она рассеянно подумала, что стоило бы поплавать, чтобы охладиться и освежиться. Да, она должна поплавать. Купальный костюм, на котором остались песчинки с пляжа Лас-Кантерас, пробудил щемящие воспоминания. И все же воспоминания не задержались надолго. Они мелькнули мимолетной болью, поскольку ей отчего-то было трудно на чем-либо сосредоточиться. Мэри взяла полотенца и прошла по широким каменным ступеням, мимо клумбы с лилиями вниз к воде.

На пляже было довольно пустынно, слабые волны невесомой кремовой пеной набегали на песок. Мэри легко поплыла в прозрачной, бесплотной, как лазурный эфир, воде. Все тело стало текучим и словно отделенным от реальности. Хотя Мэри едва ли замечала, что ее левая рука онемела, а на запястье возникло крохотное красноватое пятнышко. Комариный укус. Три дня назад, когда она шла по молу в Лас-Пальмасе, ее ужалило зараженное насекомое. «Что случится, то случится», – сказала она однажды. И еще: «Нашей жизнью управляет не случайность, а судьба». И вот свершился жестокий поворот судьбы, и ее, жертву собственного пророчества, настигла смертельная опасность.

Она заразилась желтой лихорадкой. Непонятная легкость в теле, непонятный туман в голове были не чем иным, как симптомами этой болезни.

Мэри вышла из воды, слыша звон в ушах. Вытерлась, надела халат и двинулась обратно по территории отеля. Несколько минут она блуждала бесцельно, не в силах вернуть душевное равновесие, в ушах не стихал шум. За поворотом тропинки наткнулась на старика, стоящего на коленях и пропалывающего клумбу с пурпурными люпинами. На голове у него была широкополая соломенная шляпа, в длинных высохших мочках ушей висели тонкие золотые колечки. Мэри уставилась на морщинистую, обожженную солнцем шею старика. Он спокойно и терпеливо выдергивал сорняки, потом наконец полуобернулся, послал ей кривоватую робкую улыбку и пробормотал приветствие.

Мэри ответила ему. Улыбнуться она не смогла, но внутренне рассмеялась над собой. Ох, какая же она чудачка, какая дурочка! Всегда такой была и будет. Это нелепость – конечно, ужасная нелепость. Но она ничего не могла с собой поделать. Она должна была задать вопрос старому батраку. Должно быть, он посмеется над ней, как Росита. Впрочем, какое это имеет значение? В любом случае она сама смеялась над собой в глубине души, в потаенных уголках учащенно бьющегося сердца.