Он шагнул ближе к Мэри и пошел бок о бок с нею. Красота неба и земли, отразившись в ее глазах, обрела еще большее величие и хлынула на него обжигающим потоком. Он любил ее. Это было невозможно отрицать. Теперь они стояли среди апельсиновых деревьев. Закат угас, стемнело, и, словно серебристое, медленно покачивающееся кадило, по небу поплыла луна, озаряя сиянием деревья. Под одним из них Мэри остановилась и подняла руку к хрупким ветвям.

– Посмотри, – прошептала она. – Разве это не прекрасно и не удивительно?

Дерево, сгибающееся под тяжестью зрелых фруктов, было усыпано цветами и бутонами, волшебно сверкающими в лунном свете. Бутоны и плоды. Невинность и зрелость. Два объединенных достоинства, которыми так загадочно обладала Мэри.

Он раздвинул листву и обхватил пальцами сияющий апельсин. Тот лег в его ладонь, прохладный и шелковистый, как грудь девственницы. Он не стал срывать его. И она не стала, лишь отломила крохотную ветку с цветком, который теперь источал аромат у ее щеки, и закрыла глаза.

Переполненный нежностью, он с трепетом взглянул на любимую. Когда она приподняла руку, под платьем обозначился тонкий контур ее груди, с такой невинностью предлагавшей ему себя, что Харви отчаянно захотелось обхватить ее ладонью, как он только что обхватил апельсин.

– Мэри, – сказал он, и вновь ее имя прозвучало в его устах так изысканно, что к глазам подступили слезы. – Я никогда не знал ничего подобного и не встречал никого, кто был бы столь же прекрасен, как ты. Я не могу понять, что творится со мной. Но знаю, что до сих пор моя жизнь была никчемной.

Долгие-долгие годы она ждала этого мгновения, и ее глаза, которые она закрыла, вдыхая аромат апельсиновых цветков, робко открылись ему навстречу. Странная пульсация, беспокоившаяся ее весь день, вернулась, и в висках отчаянно застучало. Она подумала: наверное, это от счастья.

Бурлящее в его крови желание нарастало, и лицо, больше не изможденное, озарилось безудержной радостью. Внезапно к нему пришла мысль, что он никогда еще не прикасался к Мэри. «Нет, – подумал он, – я даже не касался этих пальцев, которые могли бы прижаться, такие прохладные и мягкие, к моим губам». Его била дрожь. Он протянул руку.

Мэри чувствовала себя сейчас легче пронизанного лунным светом воздуха. Но жилка на виске билась, билась, билась, приводя ее в полное замешательство. Словно в трансе, Мэри положила апельсиновую веточку на ладонь Харви. Он неловко пристроил веточку меж ее прядей. Она попыталась улыбнуться. Внезапно ощутила, что губы занемели и пересохли. Она не могла улыбнуться в ответ на его растущую нежность, которая воспламеняла ее.