– О боже, – простонал он, – почему я сразу об этом не подумал? Это лихорадка!

Она приподняла белые веки и на мгновение заглянула в его глаза – широко распахнутые и печальные, как у раненой птицы.

– Наконец-то, – слабо прошептала она. – Но какие ужасно странные ощущения…

А потом ее голова упала на его плечо.

Мгновение он сосредоточенно смотрел на закрытые веки, потом со страстной поспешностью подхватил Мэри на руки и, побежал, спотыкаясь, через сад обратно к дому. Дверь подалась под яростным толчком его плеча. Он не притормозил в холле, с громким криком «Мануэла! Мануэла!» взлетел вверх по лестнице и ворвался в свою спальню. Уложил свою ношу на кровать, накрытую старым парчовым покрывалом, и, задыхаясь, опустился на колени рядом. При виде распростертого тела, такого беспомощного, Харви пронзила мысль, лишившая его остатков самообладания. Слезы застилали ему глаза. Обезумевший, он сжал ее вялые руки между своими ладонями.

Внезапно раздался скрип, и Харви поспешно обернулся. В дверях стояла Мануэла, глядя на него из полумрака хмуро и испуганно. Не поднимаясь с колен, он торопливо произнес:

– Английская сеньора больна, потеряла сознание. Принесите воды, пожалуйста. Быстрее.

Она не пошевелилась, но после паузы, показавшейся Харви невыносимо долгой, невозмутимо спросила:

– И что тут нужно этой английской сеньоре?

– Ничего не нужно! – закричал он. – Но она больна. Принесите кувшин воды, живо.

Наступила тишина. Служанка, тупо уставившись на него, казалось, перебирала нелепые домыслы в темных закоулках своего ума. Затем резко наклонилась вперед, заглядывая через плечо Харви, и ее глаза под землистым лбом забегали.

– Боже правый! – визгливо воскликнула она. – Больна, вы говорите… Боже мой, я видывала у людей такие лица. – Ее голос звучал все громче. – Да у нее же на лице все написано! Та самая хворь!

– Тише! – сурово отрезал Харви. – Принесите воды, я вам говорю. Вы должны мне помочь. Понимаете?

Мануэла отшатнулась и явно приготовилась к ожесточенным протестам. Однако возражать не стала. Постояла, скрестив руки, странно неподвижная, потом ее рот захлопнулся, как ловушка. Не произнеся ни слова, она развернулась. Бросив напоследок взгляд через плечо, неслышно вышла из комнаты.

Харви немедленно поднялся с колен и зажег еще одну свечу. Руки у него дрожали так, что расплавленный воск полился горячими струйками по пальцам, но он держал свечу, прикрывая ладонью пламя и заглядывая Мэри в лицо. Оно покраснело, веки слегка распухли, губы были алыми, как рана. С его губ сорвался стон. Он знал – это та болезнь, о которой говорила Мануэла.