Хронист же продолжал всматриваться в дали мира. И мало-помалу перед его сосредоточенным взором проступила из мрака таинственная резиденция, что покоится на предвечных горах будто на пылающем краю летучего облака. Подобно тому как долго закрытый цветок медленно разворачивает лепестки, чтобы явить взору золотой пестик и сосуды с пыльцой, стены божественной твердыни распахнулись, открыв находящееся внутри.

Посредине меж усыпанных звездами стен Роберт увидел группу мужчин в роскошных одеяниях богатых коммерсантов. Обувь они сняли, стояли босые на отливающем металлом полу, который вибрировал под их ногами, и двигались по кругу в торжественном, размеренном танце, след в след. Когда они поднимали ногу, было видно, что пол состоит из сверкающих мечей, на обнаженных их лезвиях они и вели свой хоровод. То один, то другой наклонялся, пробовал остроту клинка листком бумаги, который вмиг разрезался пополам. Но ковер несчетных мечей, протянутых из глубины, казалось, не причинял им вреда, как и языки огня, что змеились теперь навстречу. Они лишь задумчиво склоняли голову и улыбались, устремив взор внутрь себя. Шли по залу, где не было опоры, но воздух нес их надежнее любой тверди. Они простирали руки в ночь, бросали друг другу созвездия и солнца, словно в великой игре в мяч, фейерверк падучих звезд сыпался у них из рук, и нити жизни протягивались от одного планетарного мира к другому.

То были тридцать три Мировых стража, Блюстители золотых весов, о которых Хронисту однажды было сказано, что из горного замка Префекта они обозревают движенье человечества. Теперь они воротились от праздничного танца и звездной игры, куда увлекла их божественная веселость, дабы почерпнули они из Вселенной новые силы, – воротились в высокое сводчатое помещение, где в бесконечности покачивались широкие чаши мировых весов.

Мировые стражи выстраивались полукругом, чтобы, как им полагалось с незапамятных времен, внимательно следить за медленным подъемом и опусканием золотых чаш, и порой иные словно бы подступали к Хронисту так близко, что он различал в их послушнических лицах черты сиятельных аристократов духа. Нимало не удивляясь, он видел там мудрецов и поэтов древнего Китая, Лао-цзы и Кун Фу-цзы, Чжуан-цзы и Ли Тай-бо; обнаружил среди них Гераклита, Гомера и Сократа, а еще Фирдоуси и Зороастра; были там Данте и Августин, Шекспир, Гёте и Толстой; вон тот, с брыжами, возможно, Монтень, а этот – Сервантес; здесь искрой мелькнул образ Франциска, там – Вергилия; вокруг медитирующего далай-ламы толпились индийские святые и патриархи, быть может и Бодхидхарма, принесший в Китай Великую Колесницу, Махаяну, и первые ее провозвестники Ашвагхоша и Нагарджуна; пророки Ветхого Завета вели беседу с Исаией Второзакония. Вскоре у Роберта возникло впечатление, будто лица преображались и одни бессмертные черты сменялись другими. Напоминали то Сведенборга, Паскаля, Кьеркегора, Вольтера и Свифта, то Мэн-цзы и Махди, раннего восточного провозвестника социалистического человеколюбия, то Чжу Си, позднего мастера мудрецов бытия, то Вальтера фон дер Фогельвейде и Петрарку, Джордано Бруно, Эразма, Жубера и Песталоцци – всех великих ответчиков на вопросы духа, хранящего жизнь.