Пальцы Джима Гарри крепко держали гриву крылатого коня. А затем медленно, постепенно, стали разжиматься.

Время убивать

Время убивать

С тревогой и страхом город ожидал следующей бомбардировки. Воздушные армии и батареи громадных орудий уже обратили его в пылающие руины: на улицах – завалы и битое стекло. Трупы тем не менее убирали быстро. Четкие действия властей предотвратили риск распространения чумы. День за днем мы поднимали глаза к небу и видели парящие в синеве самолеты, наблюдающие, выискивающие. Далеко-далеко гремели пушки, и в зареве осветительных ракет солдаты сражались друг с другом: получив пулю или удар штыком, повисали на колючей проволоке.

Здесь, вдали от окопов, было еще хуже. Нервы звенели от напряжения, мозг безмолвно вопил, бунтуя против безумия войны. Помрачение ума разливалось в наэлектризованном воздухе, доносящем до нас отголоски ревущего боя и грохот падающих зданий.

Ночами мы устанавливали светомаскировку. А днем с опаской проникали в разрушенные дома, пробирались к знакомым ориентирам и гадали, когда же закончится война. Те из нас, кто помнил 1918 год, склонялись к мысли, что не будет ей конца, пока не ляжет костьми само человечество.

Но пишу я не о войне – она, чудовищная, продолжается до сих пор, – пишу я о Рудольфе Хармоне. О Хармоне и его удивительной телепатической силе.

Впервые я встретил его в полуразрушенном офисном здании, где нашли приют бездомные. Первый этаж и часть второго почти сохранились; все остальное было разбито. Семьи ютились в кабинетах, у немногих счастливчиков имелись даже армейские койки и чудом уцелевшее постельное белье. Люди делали жалкие попытки придать крысиным норам жилой вид: тут зеркальце, там ковер, да на стене одна-две фотографии. Здание служило нам только для ночлега и укрытия. Когда в любой момент с неба могут посыпаться смертоносные снаряды, человека заботит немногое.

Я был один, мои жена и ребенок погибли при первом воздушном налете. И кабинет, где я разложил одеяла, уже занимал Хармон, худой, изможденный, нервный парень лет тридцати, с глазами чуть навыкате и жидкими усами. Мы составили странную пару, потому что я, коренастый и чисто выбритый, сложением походил скорее на борца, чем на врача из того мира, который рухнул при первых же залпах необъявленной войны.

Кризисы не допускают формальностей. Я вошел с одеялами, последовали вопрос, ворчливый ответ и кивок, – и мы зажили вдвоем довольно дружно, хоть и без особого интереса друг к другу. Кабинет раньше принадлежал, я думаю, какому-то закупщику, и куда тот подевался, сказать не могу. Наверное, погиб. Остались его стол и стол его стенографистки, на каждом – бесполезная лампа, и на полу – сломанная пишущая машинка.