Во всем виноват дядюшка Пенцер! Почему я должен страдать из-за него? Неужели никто не заинтересуется хотя бы, что случилось на самом деле? Я не гракен, я человек! Во всем виноваты мои родственники!

Арагонский Волк

Арагонский Волк

Закованные в сталь всадники Арагона и Кастильи с грохотом унеслись прочь – водружать Крест Господень на землях язычников. Фра Хуниперо странствовал по Nueva California – Новой Калифорнии, и дробный цокот копыт его лошади звенел на Пути Миссии, от северных туманных земель до сосен Монтеррея, и дальше на юг – к земле, согреваемой солнцем и омываемой голубыми водами Mar Pacifico, Тихого океана.

И все же лязг оружия понемногу стихал. За передовыми отрядами воинов пришли мирные поселенцы: ремесленники и крестьяне. Рыцари Испании – во всяком случае, некоторые из них – сложили копья и мечи, чтобы объедаться лотосом сонной Мексики. Ненависть постепенно уходила, и теперь лишь жрецы помнили, как погиб Монтесума.

В старой Мексике вновь зазвучал смех. Галантные бородатые мужчины, попивая амонтильядо в своих белых гасиендах, правили мягко и осмотрительно. Только со стороны побережья и юга еще доносились отдаленные звуки битвы, которые то затихали, то вспыхивали с новой силой. Покоренная Мексика пожала плечами и вернулась к своей вечной сиесте, ожидая, когда наступит время сбросить иго завоевателей – manana[40].

Ranchero[41] дона Филипа Васкеса лежало среди залитых солнцем полей и холмов. На востоке поднимались горные вершины, с запада дули морские ветра. Когда-то дон Филип пересек всю Мексику с окровавленным мечом в руках, однако те времена давно ушли в прошлое. Черные глаза ацтекской девушки отвратили его сердце от войны, и дон Филип попросил фра Франсиско свершить обряд венчания.

Теперь же дон Филип спал под распятием, прибитым к стене над кроватью, а падре, постаревший, почерневший и высохший, жил в крошечной миссии в нескольких милях от гасиенды. Ацтекская девушка к тому времени умерла. Зато сын дона Филипа превратился в мужчину, который одинаково ловко владел мечом и гитарой, справлялся со своим огромным вороным жеребцом и распевал под луной серенады. Собственно говоря, пел он только для одной девушки. Фра Франсиско должен был обвенчать их в маленькой часовне через неделю.

Но однажды Хуан получил тайный призыв. Оседлав жеребца, ночью он тихо выехал из гасиенды и направился на восток.

Хуан был красивым мужчиной – отлично держался в седле, был строен, как клинок меча, имел точеное смуглое лицо и глаза, как у ястреба. Только его рот не был таким жестким, как у дона Филипа, и Хуан часто улыбался, сверкая белыми зубами. Однако сейчас он не улыбался. Его губы были сурово сжаты, когда он въехал на горный склон и остановился перед входом в пещеру.