Кроме обилия домашних заготовок, в качестве отменных блюд на столе имелась семга, нарезанная тонкими ломтиками накрашенных дамских губ, а равно и слои провесной ветчины — ленивой услады тоскующих в ожирении людей.

— С грибов, что ли, начнем? — спросил Прохор Матвеевич, наливая соразмерные бокалы водки прозрачного янтарного настоя.

— Можно! — согласился Марк.

Они опрокинули бокалы, и Марк неожиданно принялся по первоначальности за творожную пасху: он оказался просто голоден и особым напором опорожнил посудину со сладким яством, стоявшую под рукою.

Галина Павловна нарочито наступила под столом на ногу Марка каблуком, отчего последний вздохнул, но, не придавая значения боли, принялся за очередное близстоящее блюдо — шинкованную капусту.

Тогда Галина Павловна, краснея за обжорство мужа, крепко толкнула его локтем.

— Ты что? — громко спросил ее Марк. Галина Павловна опустила ресницы в тарелку с единственным грибом и из-за стыда коснулась его кончиком вилки.

— Да, грибы превосходные! — подтвердила она, скрывая смущение.

— Теперь можно попробовать и грибков, — спохватился Марк. — Налей-ка, Прохор.

Ел Марк домашние приготовления из овощей, по очереди стоявшие блюда и особое предпочтение отдал баклажанной икре, приготовленной в томате, сдобренной луком и запахом лаврового листа.

— Да, друг, овощи — в полной мере пролетарская еда! — подтвердил Марк, теребя вилкой зернистую утробу выпотрошенных баклажанов.

В конце еды Марк коснулся семги, но вследствие пресыщенности оставил это блюдо в покое, мотивируя свой отказ от семги мелкобуржуазностью последней.

— Сытно живешь, Прохор, — констатировал Марк, допивая чай, имевший рубинный цвет от соответствующего вложения в него вишневого варенья.

— Утепляю, Марк, тело, оттого и сердцем покоен, — похвастался Прохор Матвеевич.

Марк остановил свой взор на Клавдии Гавриловне, протиравшей постепенно опорожненную посуду. Покой и услада, действительно, теплились на ее разрумянившихся щеках, дышавших наливною зрелостью. Привычные руки теребили фаянс, шелестящий под напором сурового тканья.

— Да, Прохор, отепление у тебя в полной мере урегулировано, — признал Марк.

Он был независтливым от рождения, однако нервная дрожь от неусовершенствования личного бытия пробежала по его телу. По это был миг, поспешно отошедший. Марк просто стоял на стыке другого мира, пока что неопознанного, но бредущего и осуществимого.

— Значит, ты, Прохор, не удручен? — снова спросил Марк.

— Чему же удручаться, друг! Если карикатурой, то я даже приготовил багет, чтобы вставить то обличье в обрамление.