— И порыв к самобичеванию тебя не обуял?!

— У меня, друг, есть правильная стезя: не потерять головы, коль без того ум не обширен.

— Нет, Прохор, ты совершенно неисправим. Потревожен ли ты наличием ремизо-бердочной тревоги?

— Тревога, Марк, — штука жуткая, и приводится она по внезапному появлению врага. Тревога порождает испуг массовых людей, я пока что — командир.

— Твоя, друг, философия комнатная, — зевая, заметил Марк. — А, впрочем, быть может, ты и прав.

— Что? В какой это степени? — неожиданно вмешалась в разговор Галина Павловна.

— В части хладнокровия командира, — смущенно произнес Марк.

— А энтузиазм как героика пролетариата, — напомнила Галина Павловна.

— Не натиск нужен, а разумное маневрирование, — заметил Прохор Матвеевич. — Можно ведь бросить искру в пороховой погреб, но зато и сам на воздух взлетишь.

— Возможно, что взрывы лучше производить посредством электрического тока, — склонился Марк на сторону Прохора Матвеевича.

Галина Павловна окинула Марка строгим взором, но последний нарочито ускользнул от ее прямого взгляда.

— Впрочем, в другой раз лучше полететь на воздух, чем барахтаться в топком болоте, — неудачно поправился Марк.

Галина Павловна, хотя и заметила отклонение Марка в другую сторону, но все же одобрила это своей сухой улыбкой, скользнувшей на ее губах: главную опасность она видела на этот раз пока что в соковской философии.

— А может быть, Прохор, ты одумаешься? К твоей бы рассудительности да волевую вспышку! — бормотал Марк, одеваясь для отправки домой.

— Боюсь, как бы от натуги не взорваться, — пошутил Соков. Галина Павловна планомерным напором за полу пальто оттянула Марка, склонного к долгому распрощанию, от соковского парадного входа, и они молча побрели по тоскливым улицам.

…Ночной мрак заползал в ухабы, взрытые конским копытом и вывороченные увесистой подошвой сапог досужих горожан. Марк споткнулся, засунувши носок сапога в просторную колею, но, уцепившись за юбку жены, удержался от падения.

— Обожрался, идол! — упрекнула его Галина Павловна.

— Заткни, Галка, плевательницу!

Галина Павловна догадалась, что плевательницей Марк обозвал ее рот, но сдержала свой гнев: в первые годы их совместной жизни она не один раз подчеркивала, что простые слова массовых людей ласкают ее слух, и всевозможные эпитеты Марка, отнесенные по ее адресу, принимала она якобы с полным удовлетворением.

— Ты, Марк, большой дурашка, а все же за круглое слово я тебя обожаю, — вздохнувши, удостоверила Галина Павловна прежнее утверждение.